— Я замуж выходила за тебя, а не за всю твою семью! — не выдержала я после очередного визита свекрови.
Дмитрий замер у входной двери, ключи всё ещё в руке. За его спиной маячила фигура Галины Ивановны с огромной сумкой продуктов и коробкой, из которой торчали какие-то тряпки.
— Алина, ну зачем ты так? — устало сказал муж, снимая куртку.
— Зачем? — я развернулась к нему, чувствуя, как закипает кровь. — Дима, твоя мать приходит к нам каждый день! Каждый божий день! Приносит еду, которую мы не заказывали, вещи, которые нам не нужны!
В прихожей пахло мокрой осенней листвой и свекровиными духами — тяжёлыми, старомодными. Галина Ивановна молча стояла у двери, сжимая ручки сумки, и я видела, как дрожат её руки.
— Мам, проходи на кухню, — тихо сказал Дмитрий. — Поставь чайник.
— Да не надо чайника! — вспыхнула я. — Галина Ивановна, объясните мне, пожалуйста, зачем вы каждый день таскаете сюда килограммы продуктов? У нас есть деньги, мы можем сами купить всё необходимое!
Свекровь вздрогнула, как от удара.
— Алиночка, я просто... просто хотела помочь, — прошептала она. — Молодой семье всегда тяжело...
— Тяжело? — я рассмеялась зло. — Галина Ивановна, мы женаты уже пять лет! Пять лет! Какая молодая семья?
— Алина, — предупреждающе произнёс Дмитрий.
— Нет, пусть она объяснит! — я подошла ближе к свекрови. — Объяснит, зачем принесла нам сегодня три батона хлеба, когда дома ещё два лежит! Зачем притащила эти... — я ткнула пальцем в коробку, — эти старые занавески!
— Это не старые, — тихо возразила Галина Ивановна. — Это новые. Я сама шила. Думала, на кухню повесите...
— А кто вас просил шить? — не унималась я. — Кто просил вас думать за нас?
В коридоре повисла тягостная тишина. Слышно было только тиканье настенных часов и шум дождя за окном.
— Дим, — обратилась я к мужу, — ты ничего не скажешь? Тебе нравится, что мать решает, какие занавески нам нужны?
— Мне нравится, что мать о нас заботится, — ответил он, но голос звучал неуверенно.
— Заботится? — голос мой сорвался. — Дима, она не заботится! Она контролирует! Каждый день приходит, проверяет, что мы едим, как живём!
— Я не проверяю, — еле слышно сказала Галина Ивановна. — Я просто... просто волнуюсь.
— За что волнуетесь? — повернулась я к ней. — Мы взрослые люди! У нас хорошие работы, нормальная зарплата!
Свекровь молчала, опустив голову. В тусклом свете прихожей она выглядела маленькой и беззащитной.
— Алин, может, пройдём на кухню? — предложил Дмитрий. — Поговорим спокойно.
— Не хочу спокойно! — я топнула ногой. — Хочу, чтобы твоя мать поняла: это наш дом! Наша семья! И мы сами решаем, что нам есть и какие занавески вешать!
— Алина, — тихо сказал муж, — мама одна живёт. Ей скучно...
— Пусть найдёт себе хобби! — отрезала я. — Или подругу! Но не делает хобби из нашей жизни!
Галина Ивановна подняла голову, посмотрела на меня мутными глазами.
— Алиночка, если я вам мешаю... я могу не приходить.
— Вот именно! — обрадовалась я. — Не приходите! По крайней мере, каждый день!
— Алина! — резко сказал Дмитрий.
— Что «Алина»? — развернулась я к нему. — Дима, я устала! Устала от того, что не могу спокойно позавтракать, не выслушав лекцию о пользе овсянки! Не могу купить новое платье, не узнав мнения твоей матери!
— Но она же добром... — начал муж.
— Добром? — перебила я. — Добром дорога куда вымощена, ты помнишь?
Свекровь стояла у двери, прижимая к груди свою коробку с занавесками. Плечи у неё дрожали.
— Ладно, — сказала она так тихо, что я едва расслышала. — Я поняла. Больше не буду мешать.
Она повернулась к двери, стала надевать ботинки. Движения были медленными, неловкими.
— Мам, — растерянно позвал Дмитрий.
— Ничего, сынок, — ответила Галина Ивановна, не оборачиваясь. — Алина права. Я правда слишком часто хожу.
— Вот именно, — буркнула я, хотя почему-то на душе стало противно.
Свекровь открыла дверь, вышла на лестничную площадку. Потом обернулась.
— Дима, — сказала она, и в голосе прозвучала какая-то странная нота. — Если что... если что-то случится... ты позвони врачу. Обязательно позвони.
— Маман, что ты имеешь в виду? — насторожился муж.
Но Галина Ивановна уже шла по лестнице вниз, стучали её каблуки по ступенькам.
Мы остались одни. Дмитрий закрыл дверь, прислонился к ней спиной.
— Довольна? — спросил он.
— Да, — ответила я, но радости почему-то не чувствовала.
— Знаешь, что странно? — продолжал муж. — Мама никогда раньше не говорила про врача. И вообще вела себя как-то... по-другому.
Я пожала плечами, но его слова зацепили. Действительно, в последней фразе Галины Ивановны было что-то тревожное.
Следующие три дня стали самыми спокойными за последние месяцы. Никто не звонил в дверь с утра пораньше, никто не приносил пакеты с продуктами, никто не давал советы по ведению хозяйства. Я наслаждалась тишиной и независимостью.
Но Дмитрий становился всё более беспокойным. Постоянно звонил матери, получал короткие ответы вроде "всё нормально, не беспокойся". Вечером четвертого дня он предложил съездить к ней в гости.
Галина Ивановна жила в старой двухкомнатной квартире на окраине города. Когда она открыла дверь, я поразилась, насколько постаревшей она выглядела всего за несколько дней. Лицо осунулось, глаза потускнели, двигалась она медленно и осторожно.
Квартира встретила нас идеальным порядком и запахом лекарств. На кухонном столе стояли различные пузырьки с таблетками, рядом лежала какая-то медицинская справка.
Дмитрий случайно задел справку локтем, она упала на пол. Нагибаясь, чтобы поднять, он прочитал несколько строк и замер.
Я видела, как лицо мужа становится всё белее, как дрожат его руки, держащие документ. Галина Ивановна быстро забрала бумагу, сунула в ящик стола.
После возвращения домой Дмитрий долго сидел на кухне молча, уставившись в одну точку. Когда я спросила, что его беспокоит, он только покачал головой.
Ночью я услышала, как он разговаривает по телефону в коридоре. Голос был взволнованным, почти умоляющим. Он кого-то просил прийти завтра, говорил что-то про "нельзя откладывать" и "почему не сказала раньше".
Утром Дмитрий уехал на работу, но вернулся уже через час с незнакомым мужчиной в белом халате. Они прошли к соседке этажом выше, и я поняла, что врач идёт к Галине Ивановне.
Через полчаса они спустились. Доктор что-то объяснял мужу, тот кивал, задавал вопросы. Я расслышала только обрывки фраз: "запущенная стадия", "несколько месяцев", "нужна постоянная поддержка".
Когда врач ушёл, Дмитрий сел рядом со мной на диван и рассказал правду.
У Галины Ивановны обнаружили онкологию полгода назад. Врачи сказали, что болезнь развивается быстро, времени остаётся немного. Она попросила никому не говорить, особенно сыну, чтобы не расстраивать.
Последние месяцы свекровь знала, что это её последняя возможность позаботиться о нас. Каждый принесённый батон хлеба, каждая сшитая занавеска были попыткой оставить частичку своей любви в нашем доме. Она торопилась успеть, боялась не завершить то, что считала своим долгом матери.
А я видела в этом только назойливость и вмешательство.
Вечером мы поехали к Галине Ивановне. Она встретила нас с удивлением, но в глазах мелькнула радость.
Я обняла свекровь и почувствовала, насколько худенькой она стала. Под руками ощущались острые лопатки, хрупкие плечи.
Мы провели у неё весь вечер. Галина Ивановна показала мне коробки с заготовленными впрок продуктами — она накупила консервов и круп на месяцы вперёд, чтобы нам хватило. В шкафу висели сшитые ею занавески для каждой комнаты, на полке лежали связанные шарфы и носки.
Она готовилась к своему уходу, как заботливая мать готовится к долгой командировке, оставляя детей с запасом всего необходимого.
На следующий день мы забрали Галину Ивановну к себе. Официально — чтобы она помогала нам по хозяйству. На самом деле — чтобы каждую минуту, которая у неё осталась, она провела в окружении семьи.
Теперь я понимала, почему она так спешила накормить нас, обустроить наш быт, дать все возможные советы. Это была не попытка контроля — это была попытка материнской любви победить время.
Продолжение во второй части.