Октябрь. Холодный ветер гнал по улицам листья, будто предвещая что-то недоброе. Небо было серым, тяжёлым, как старое одеяло, наброшенное на город. В такие дни особенно хотелось сидеть дома, у тёплого камина, с чашкой чая, слушая, как за окном воет ветер. Но для Надежды Петровны, 78-летней бабушки из старого пятиэтажного дома на окраине, этот вечер был не для отдыха.
Она знала — сегодня они придут.
Дверь скрипнула, и в квартиру вошла её внучка, Маша, с пакетами из аптеки. Девушка работала медсестрой в районной больнице, и в её глазах всегда читалась усталость и доброта — та самая, что бывает у тех, кто каждый день видит боль и смерть.
— Баб, я принесла твои таблетки, — сказала она, снимая куртку.
— И чай тебе заварила, с мятой. Тебе надо меньше нервничать.
Бабка сидела в кресле у окна, её глаза были прикрыты, пальцы перебирали чётки из чёрного камня — не обычные, а те, что достались ей от матери, ещё с войны. Она не ответила сразу. Только медленно открыла глаза и посмотрела на Машу. Взгляд был не как у бабушки. Он был… чужой.
— Ты не должна была приходить сегодня, — прошептала она.
— Они уже идут.
Маша замерла.
— Кто идёт, баб? Кто? Ты опять это… это своё?
— Не перебивай, — строго сказала Надежда Петровна.
— Сядь. Закрой дверь на ключ. И не крёстись. Ни в коем случае.
— Баб, ты пугаешь меня…
— Я не пугаю. Я спасаю.
Маша села. Что-то в голосе бабушки заставило её повиноваться. Это был не страх. Это было повиновение.
Бабка встала, медленно, с трудом, как будто каждое движение давалось ей через силу. Она прошла в комнату, где стоял старый сундук, запертый на три замка. Открыв его, она достала чёрную свечу, куклу из соломы, кусок чёрной ткани и… фотографию.
Фотографию Маши.
— Что это? — прошептала девушка. — Баб, зачем ты…
— Тихо, — сказала бабка.
— Сегодня полнолуние. И они хотят забрать тебя. Я должна узнать, как и когда.
— Кто — они?
— Те, кто ходит за тобой уже три дня. Я вижу их. В зеркале. В тени. В каплях на окне. Они — тени смерти. И они выбирают, кого взять.
Маша хотела встать, уйти, но ноги не слушались. Воздух в комнате стал густым, как сироп. Дышать стало тяжело.
Бабка зажгла свечу. Пламя было не жёлтым. Оно было чёрным.
— О, тени, что ходите меж мирами, покажите мне, чья душа назначена к уходу — прошептала она, держа куклу над пламенем. — Покажите мне, кто из нас должен лечь в землю
Свеча вдруг вспыхнула, и из неё вырвался дым, который собрался в облако над столом. В дыму начали проявляться образы.
Маша закричала.
Она увидела себя. Лежащей в гробу. Белое платье. Руки сложены на груди. Глаза закрыты. Но… она была жива. Глаза вдруг открылись. И посмотрели прямо на неё.
— Это не я — закричала Маша.
— Это не я!
— Это ты, — сказала бабка.
— Но не сейчас. Через три дня. В больнице. От яда. Кто-то подсыпает тебе в чай.
— Кто?! Кто это делает?!
— Тени не показывают лица. Они показывают судьбу. А судьба — неизменна.
— Нет. Я не верю. Это бред. Я вызову врача. Ты больна, баб!
— Я не больна. Я вижу.
И в этот момент свет в комнате погас. Только чёрное пламя свечи продолжало гореть. И в нём появилось новое видение.
На этот раз — бабка. Надежда Петровна. Лежит на полу. Рот открыт. Глаза выпучены. Руки сжаты в кулаки. А над ней — тень. Человекообразная, но без лица. Только чёрная пустота. И она медленно опускает руку на грудь бабки.
— Нет… — прошептала Маша.
— Нет, это не ты… не ты…
— Я знаю, — сказала бабка.
— Я всегда знала. Моё время пришло. Но я должна была увидеть — кто следующий. Теперь я знаю. Это ты.
— Мы что-нибудь придумаем! Я вызову полицию! Я…
— Ты ничего не можешь изменить.
Бабка встала. Подошла к окну. Открыла его. Холодный ветер ворвался в комнату и задул свечу. Но чёрное пламя не погасло. Оно переползло на штору. И штора вспыхнула — без звука, без дыма. Просто сгорела в одно мгновение.
— Уходи, — сказала бабка.
— Уходи сейчас. И не возвращайся. Пока я ещё я. Потом будет поздно.
— Баб… я не могу…
— Уходи! — закричала старуха, и голос её стал не её. Он был низким, хриплым, как будто из глубины земли.
Маша бросилась к двери. Выскочила в подъезд. Забежала в лифт. Спустилась. Выбежала на улицу. Бежала, не оглядываясь.
Дома она заперлась. Позвонила подругам. Пыталась смеяться. Говорила, что бабка сошла с ума, что это старческий маразм.
Но ночью она проснулась от стука.
Сначала — в окно. Потом — в дверь. Потом — внутри её головы.
Она включила свет. На полу, у кровати, лежала фотография. Та самая. Что была у бабки. Но теперь на ней была не она. На фото была бабка. И подпись: "Умерла сегодня в 03:17. От остановки сердца. Без боли."
Маша посмотрела на часы.
Было 03:16.
Она вскочила и побежала к телефону. Набрала номер бабки.
Гудки. Долгие. Пустые.
И вдруг — голос.
— Алло… — прошептал кто-то. Но это был не голос старушки. Это был хрип.
— Баб?! Это ты?! Что с тобой?!
— …Маша… — прошептал голос. — …я вижу их… они здесь… они говорят… ты следующая…
— Баб, я иду! Я уже выхожу!
— Не приходи… — голос стал тише. — …я уже не я…
И связь оборвалась.
Маша выбежала из дома и побежала по улице. Дул ветер. Листья кружились, как призраки. Она добежала до дома. Поднялась на пятый этаж. Открыла дверь.
Квартира была пуста.
Но на столе горела чёрная свеча.
А на полу — кукла из соломы. В руках — игла с красной ниткой.
И открытая тетрадь.
На странице — запись:
"Маша. Умрёт. От яда. Через три дня. Подсыплю сама. Чтобы она не страдала. Как я."
Маша закричала.
Она бросилась к телефону. Набрала 112.
— Пожалуйста... Моя бабушка Она… она…
И в этот момент дверь в ванную открылась.
Там стояла Надежда Петровна.
Но это была, будто, не она.
Её глаза были чёрными. Рот — растянут в улыбке, слишком широкой. И в руках — чашка чая.
— Машенька… — прошептала она.
— Я заварила тебе чай. С мятой. Как ты любишь.
— НЕТ, — закричала Маша.
— НЕ ПОДХОДИ!
— Выпей… — сказала бабка, делая шаг.
— Это быстро. Без боли. Я уже всё приготовила. В аптеке. В твоих таблетках. В шкафу. Всё… готово...
— Ты Сумасшедшая!
— Я люблю тебя, Маша!
И она бросила чашку. Чай разлился по полу. Но вместо чая — жидкость. Чёрная, густая, пахнущая тлением.
Маша побежала к двери. Но дверь не открывалась. Замок заело.
Тут бабка подошла. Медленно. Смеясь.
— Ты не уйдёшь, — сказала она.
— Тени уже внутри. Они ждут. Я открыла им путь. Через себя. Через тебя. Через нас.
— ПОЖАЛУЙСТА! — закричала Маша.
— Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ!
— Ты уже мертва, — прошептала старуха, касаясь её лба.
— Ты просто ещё не легла в гроб.
И в этот момент свет погас.
А когда включился — в комнате никого не было.
Только на полу — две фотографии.
Одна — Маша в гробу. Дата: 16 октября.
Вторая — бабушек.
Одна — мёртвая.
Другая — с чёрными глазами.
И подпись: "Одержима. Живёт. Служит. Ждёт следующую."
На следующий день в квартире нашли мертвую старушку и Машу без сознания.
А через три дня... Маша умерла.
От отравления.
В её крови нашли яд.
А в шкафу — пустые упаковки из аптеки. С отпечатками пальцев покойной Надежды Петровны.
И Машины личные записи, сделанная за день до смерти, которые она почему-то скрывала от врачей.
"Пациентка — Надежда Петровна. Диагноз: шизофрения, хроническая форма. Галлюцинации. Агрессия. Назначен изолятор."