Ох, милые мои, люблю я май в нашем Заречье. Воздух такой стоит, что голова кругом идет - медовый, сладкий, от черемухи и от яблоневого цвета. Вся деревня будто в белое одевается, словно невеста перед венцом. И каждый раз, как гляну на эту красоту, что из года в год повторяется, я вспоминаю одну историю. Историю о том, как одна мертвая, казалось бы, душа зацвела вместе со старой яблоней.
А началась она не в мае, а в самый глухой и тоскливый ноябрь, когда небо низко висит над землей, серое, как солдатское сукно, и дождь сеет, мелкий, холодный, что прямо в кости забирается. Не люблю я эту пору. Всякая хворь в это время из человека лезет, и душевная - в первую очередь.
Я тогда шла по раскисшей дороге от дальних домов. И вижу, навстречу мне Верочка бредет, дочка Николая Петровича. Я ее еще издали узнала, хоть и сгорбилась она вся, закуталась в темный платок. Идет, а сама будто не землю ногами топчет, а по дну речному бредет - так тяжело, так медленно.
Поравнялась она со мной, голову подняла, и у меня сердце оборвалось. Стоит передо мной, а сама будто из тумана соткана. Лицо бескровное, как полотно, а под глазами синева залегла, будто ночи напролет не спит, а камни таскает. Руки в узел на груди сцепила, так что костяшки пальцев побелели.
- Валентина Семёновна, - выдохнула она, и пар изо рта вылетел маленьким облачком, - сил моих больше нет. Отец… он ведь умрет.
С тех пор, как жену его, Марью, схоронили, сороковины минули, а Николай Петрович словно за ней уйти собрался. Он ведь мужик был строгий, работящий. Вся деревня его уважала и побаивалась. А тут… сломался человек.
- Не говорит, Семёновна. Совсем. Сядет на ее кровать, в стенку упрется взглядом и сидит часами. Я ему еду принесу - он даже не посмотрит. Спрашиваю что-то - молчит. И тишина эта в доме… она звенит, понимаете? Как в ушах звенит, до головной боли. Страшно мне.
Что тут скажешь? Горе - оно ведь не простуда, его микстурой не вылечишь. Взяла я ее под руку, холодную, как ледышка, и мы пошли к их дому. Дом их у самой реки, где старая ива плачет ветками в воду. И чем ближе мы подходили, тем яснее я чувствовала эту тишину. Она будто из окон сочилась, из-под крыши, окутывала двор мертвым коконом. Даже собака их, старый Полкан, не залаял, только хвостом вильнул и снова голову на лапы уронил.
Вошли мы в сени, потом в избу. А там воздух - спёртый, холодный. Пахнет остывшей золой, залежавшимся бельем и вот этой самой безнадегой. И на кровати, покрытой стареньким лоскутным одеялом, которое еще Марья шила, сидит он. Николай. Сидит спиной к нам, огромный, могучий, но ссутулившийся, будто на плечах у него невидимая гора лежит.
- Петрович, здравствуй, - сказала я тихо.
Он даже не дрогнул. Не повернулся. Словно мы были пустым местом. Верочка всхлипнула за моей спиной и выбежала в сени. А я осталась. Сняла пальто, повесила на гвоздик. Подошла, присела на краешек лавки напротив. Поставила свой саквояж на пол. И стала ждать.
А чего ждать? Сама не знала. Просто чувствовала, что уйти нельзя. Нельзя оставлять человека одного в этой ледяной пустыне, в которую превратилась его душа. Сидела молча. Слушала, как тикают ходики на стене. Тик-так. Тик-так. Будто отсчитывают последние мгновения жизни в этом доме.
Смотрю я на него, на его могучую спину, и думаю: сколько же в человеке силы, а сколько хрупкости. Всю жизнь он был опорой, стеной каменной для своей Марьи. А ушла она - и стена рухнула, оставив одни развалины. И ведь не скажешь ему: «Держись». Как держаться, когда то, за что ты держался всю жизнь, ушло под землю?
Так и потекли дни. Я ходила к нему каждый вечер после работы. Приносила какие-то капли успокоительные, но сама понимала - это все для вида. Главным лекарством было мое молчание. Я просто сидела рядом, вязала свой бесконечный шарф, а он сидел на кровати. Иногда он вставал, подходил к окну, долго смотрел во двор, на голый, почерневший от сырости сад. И снова садился.
Однажды Верочка, вся в слезах, шепнула мне в сенях:
- Он разговаривает. Ночью. Я слышу, как он с мамой говорит. Спрашивает ее, зачем она его оставила. Просит забрать с собой.
Сердце у меня тогда сжалось до боли. Это было самое страшное. Он не просто горевал, он уже перешел ту черту, за которой жизнь не держит.
И вот как-то раз, сидя так в тишине, я вдруг сказала, сама не зная почему:
- Петрович, а яблоня-то ваша, видать, все. Отжила свое. Засохнет по весне.
Он вздрогнул. Медленно, очень медленно повернул ко мне голову. Глаза у него были пустые, выцветшие, как тряпка на солнце.
- Какая яблоня? - прохрипел он. Голос был ржавый, будто им сто лет не пользовались.
- Да та, что под окном. Старая. Марьина любимая. Помнишь, как она ее сажала? Саженец был - прутик с тремя листочками. А она его как дитя выхаживала, водой из колодца отпаивала.
Он ничего не ответил. Только снова отвернулся к окну. Но я видела, что он смотрит уже не в пустоту. Он смотрит на нее. На старую, корявую яблоню, чьи черные ветви царапали серое ноябрьское небо.
Больше я ничего не говорила. Ушла. А на следующий день, придя к ним, я застала его не на кровати, а на крыльце. Стоял, закутавшись в тулуп, и смотрел на эту яблоню. И так каждый день. Он выходил и смотрел на это мертвое, казалось бы, дерево. Что он там видел, о чем думал - одному Богу известно.
Пережили зиму. Суровую, снежную. Николай так и не ожил, но и не угас окончательно. Словно замерз, застыл вместе с природой. Верочка говорила, что он стал есть понемногу. Хлеб, картошку. Молча. Но ел.
А потом пришла весна. Робкая сначала, а потом все смелее и смелее. Зазвенели капели, побежали ручьи, запахло оттаявшей землей. И в один из таких теплых, солнечных дней я снова шла мимо их дома. И остановилась, как вкопанная.
Николай Петрович стоял посреди сада. В руках у него был садовый нож. Он ходил вокруг своей старой яблони и осторожно, почти нежно, срезал сухие, мертвые веточки. Лицо его было сосредоточенным. Он не просто резал, он будто лечил дерево, освобождал его от всего, что мешало жить.
Я подошла неслышно.
- Помочь, Петрович?
Он обернулся. И я увидела то, чего не видела уже полгода. В его глазах была не тоска, а… интерес. Жизнь.
- Гляди, Семёновна, - он показал пальцем на ветку. - Почки. Живая, стерва. А я уж думал, похоронил ее вместе с Марьей.
И я пригляделась. И правда! На узловатых, старых ветках, что всю зиму казались безжизненными, набухли крохотные, клейкие, зеленые почки. Маленькие вестники того, что жизнь сильнее смерти.
С того дня Николая было не узнать. Он словно проснулся от долгого, тяжелого сна. Он убрал в саду весь прошлогодний мусор, побелил ствол яблони. Каждый день подходил к ней, трогал почки, будто не верил своим глазам. И чем больше они набухали, тем больше света появлялось в его собственных глазах.
А потом она зацвела. Боже мой, милые мои, как она зацвела! Будто все силы, что копила за свою долгую жизнь, решила выплеснуть в этот мир. Дерево утопало в бело-розовых, душистых цветах. Оно гудело от пчел. Стояло как огромный свадебный букет, как обещание счастья.
Я застала Николая сидящим на лавочке под этим цветущим чудом. Он сидел, откинув голову, и просто смотрел вверх, на белое кружево ветвей на фоне синего неба. На его морщинистом, суровом лице играла легкая, светлая улыбка. Лепестки медленно кружились в воздухе и падали ему на волосы, на плечи, как благословение.
Я присела рядом. Мы долго молчали, слушая гул пчел и вдыхая этот божественный аромат.
- Как в раю, - тихо сказал он. - Марья бы обрадовалась. Она всегда говорила, что душа после смерти в цветок превращается. Может, это она и есть? Глядит на меня с каждой веточки…
Он замолчал, а по щеке его медленно скатилась слеза. Но это была уже не горькая слеза отчаяния. Это была светлая слеза памяти и любви, которая не умирает.
Вот так, дорогие мои, старое дерево вернуло к жизни старого человека. Напомнило ему, что после самой темной зимы всегда наступает весна. И что любовь, если она настоящая, не уходит в землю, а прорастает цветами.
А вы как думаете, правда ли, что близкие продолжают жить рядом с нами - в шелесте листвы, в цветении сада? Может, стоит только присмотреться?
Если вам по душе мои истории, подписывайтесь на канал. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться.
Всем большое спасибо за лайки, комментарии и подписку. Низкий Вам поклон за Ваши донаты❤️
Ваша Валентина Семёновна.