Знаете, как всего несколько мелких случайностей могут оставить вас без дома? Незапланированный расход тут. Пара овердрафтов там. Чек за аренду отскочил из-за комиссий. А потом — уведомление о выселении из-за этого чека. За четыре недели я прошёл путь от стабильной — хоть и небогатой — жизни до ночёвок в машине. И мне ещё повезло. По крайней мере, у меня есть машина.
И работа. А потому у меня есть эта история.
Я тружусь в ночную смену в круглосуточной забегаловке. Возможно, вы о ней слышали, возможно, нет. Они никогда не закрываются. Всегда нанимают. И им в общем-то всё равно на ваше прошлое.
Были «тихие часы» — время настолько позднее, что уже раннее. В зале никого, и я, привалившись к стойке, ел чили с тёртым сыром и рубленным луком и листал на телефоне вакансии.
Повар вышел покурить, а единственным человеком в зале, кроме меня, была беременная девчонка по имени Шери, которая нервно переписывалась с бабушкой.
— Мне придётся уйти пораньше. Бабушка пишет, чтобы я приехала за ребёнком. Ненавижу, когда она так делает, но няню я тоже не тяну.
Шери была классная. Но, как и у всех здесь, дела у неё были не ахти. Её парень сидел в тюрьме в шестидесяти милях отсюда, и часть причины, по которой она работала у нас, — пополнять его счёт и собирать на регулярные свиданки. Он там за убийство или что-то такое, но мы особо не лезем в личное, так что я точно не знал.
Повар звали Брусиус, и он хватал перекур при каждом удобном случае, что, когда ресторан пуст, означает много удобных случаев. Он возвращался, если кто-то заходил, но будить его лишний раз повода не было.
— Эй, без проблем. Я со всем справлюсь. Езжай за ребёнком.
— Спасибо! Ты меня выручаешь! Я в долгу!
— Не заморачивайся. Увидимся в среду.
Она выскочила за дверь, и я не придал этому значения. Услышал, как она попрощалась с Брусиусом, а потом, как заурчал мотор её машины и она уехала.
У меня оставалось ещё четыре часа смены и, если повезёт, всё будет так же тихо.
Конечно, раз уж я сейчас это рассказываю, понимаете — не повезло.
Звенит дверной колокольчик, и заходит семейка из четырёх: мама, папа, мальчик и девочка. Я краем глаза посмотрел на парковку. Машины не увидел, но решил, что, может, припарковались за зданием.
Забавно, но я не помню их лиц. Зато отлично помню, во что они были одеты — чистая эстетика старых ситкомов, прямо из «Leave It to Beaver» и «Шоу Энди Гриффита».
На отце — синяя клетчатая рубашка на пуговицах с белой майкой под низом и бежевые брюки. Волосы приглажены до идеала, будто из старой рекламы Brylcreem. На матери — красное платье в мелкую клетку с широкой юбкой, кринолином и узкой талией. Причёска тоже безупречна, словно из ролика «Бетти Крокер». У девочки — два хвостика с жёлтыми бантиками, розовая футболка и синие шорты. У мальчика — идеальный вихор и синяя футболка с красными шортами.
Меня передёрнуло. Выглядели они безупречно, но ощущались неправильно. Брусиус вернулся внутрь, окинул семейку долгим взглядом, пока они усаживались в будку, и молча прошёл через распашные двери на кухню. Грубовато.
— Добрый вечер, — сказал я, кладя на стол ламинированные меню. — Принести что-нибудь попить?
Каждый из них сложил руки поверх меню и повернулся ко мне с улыбкой.
— Четыре стакана молока, пожалуйста, — произнёс отец простодушным тоном, как в старом ситкоме.
— Всё выглядит так аппетитно, — весело сказала мать, даже не взглянув в меню.
Не помню, когда в последний раз видел, чтобы взрослые заказывали молоко, да ещё в такой час.
— Спасибо, — сказал отец, когда я поставил перед ними стаканы. Никто не шевельнулся ни на сантиметр: поза и выражение лиц не изменились, пока я наливал и возвращался.
Я вытер руки о фартук и попытался улыбнуться:
— Готовы сделать заказ?
Все четверо синхронно скосили глаза на мою бейджик-табличку, и я вдруг обрадовался, что большая её часть скрыта под худи.
— Мы кого-то ждём, — пропела мать певучим голоском. Все повернулись друг к другу, маленькие одинаковые улыбки на лицах, а от нетронутых стаканов по столу расползались четыре крошечные лужицы конденсата.
Дети не должны быть настолько тихими. Да и взрослые — тоже. Если честно, в такой час ждать кого-то вообще не нормально.
Я сделал вид, что протираю стойку. По правилам гостей нельзя оставлять одних, и я не знал, как быть.
— Точно ничего не принести? — спросил я через пару мучительно тихих минут.
— Мы же сказали, мы ждём, — прошипел один из детей. Я дёрнулся и выронил тряпку. Это был не детский голос.
Четыре пары глаз снова уставились на меня, но теперь никто не улыбался. В ушах загрохотала кровь, и мне показалось, что они тоже её слышат.
— Ладно! — хихикнул я нервно, слишком высоким голосом.
В этот момент краем глаза заметил, как Брусиус отчаянно машет мне из-за распашных дверей, зовёт на кухню.
Обрадовавшись любому предлогу уйти, я попятился, потому что что-то в самом древнем уголке мозга вопило: «Не поворачивайся к ним спиной». К чёрту правила — я не выдержал бы с ними в зале ни секунды дольше.
Я едва приоткрыл распашные двери, как он дёрнул меня внутрь целиком.
— Слушай, — прошептал он торопливо, вцепившись мне в руку. — Эти, что там, — не люди.
Я глянул в круглое окошко двери:
— Я не…
Он перебил:
— Времени объяснять нет. Видишь тот мешок с солью? — он кивнул на гигантский мешок чистой каменной соли, который я каким-то образом ни разу не замечал за всё время работы.
— Насыпь линию у входа. Так, чтобы дверь, качаясь, не перебила её. От стены до стены. Если сомневаешься — сыпь толще.
— Я ничего не понимаю…
— А я обосран от страха. Сыпь.
Он подхватил такой же мешок и начал выводить широкий круг — достаточно просторный, чтобы мы оба поместились. За его спиной я заметил уже готовую соляную линию у задней стены, тоже от стены до стены.
Я не имел ни малейшего понятия, что происходит, но за всё время, что я его знал, Брусиус никогда не был ничем, кроме как расслабленным и пофигистичным. И этого было достаточно, чтобы послушаться.
Пока я сыпал, заглянул в круглое окно двери и увидел, что семья всё ещё сидит. Они даже не шелохнулись.
— Это до чёртиков жутко, — прошептал я.
Когда мой барьер был насыпан и я прошёлся по нему ещё раз, Брусиус показал на середину круга и приложил палец к губам.
Подкрадываясь к стене, он осторожно открыл электрический щиток. Глубоко вдохнул и щёлкнул автоматы — ресторан погрузился во тьму, а снаружи погасли вывески. В следующую секунду он одним прыжком оказался рядом со мной в круге.
Спустя один удар сердца из зала раздался нечеловеческий визг. Я прижал ладони к ушам, но не помогло. Казалось, звуковые волны сделаны из битого стекла. Кожу будто сдирало. Барабанные перепонки взвыли. Я начал валиться и вдруг застыл на полпути вниз — Брусиус заломил пальцы в ворот моей рубашки. Я почти вывалился из круга. Накатила новая волна визга, и я всхлипнул от боли и непонимания. Мышцы свело в узлы, тело рвалось бежать. Хватка Брусиуса только крепче вдавила меня в пол круга.
В этот миг распашные двери распахнуло, и в кухню вползло бурлящее чёрнильное месиво — оно шлёпало и сочилось, протекая по плитке. Вы бы подумали, что в темноте ничего не видно, но там были рты… так много ртов… так много зубов… так много глаз… В воздухе тут же запахло гнилью и дёгтем.
Это и была «семья».
Меня вывернуло, и я зажал рот ладонями, подавляя рвоту.
Масса подкатилa к самой кромке соляной линии и растянулась вдоль неё во всю ширину. Я понял, зачем круг. Будь хоть малейший разрыв в линии или зазор у стены — оно бы просочилось.
Чем дольше я смотрел, тем сильнее жгло глаза. На руку упало что-то тёплое. Я решил, что это слёзы. Нет — кровь из носа.
Когда крики взвились ещё выше, Брусиус крикнул:
— Закрой глаза!
Я вжал ладони в уши, зажмурился и рыдал.
В конце концов — не знаю, сколько прошло — крики стихли. Похоже, я тут же отключился, потому что очнулся уже на рассвете.
Когда поднялся, болела каждая кость и мышца. Лицо стянула корка из засохших слёз, соплей и крови. У Брусиуса глаза были красные, вид — помятый. Он особой метлой — на ручке маркером было выведено «НЕ ИСПОЛЬЗОВАТЬ» — сметал всю соль в большой совок с тем же запретом. Соль стала дымчато-синей и пахла серой и бензином.
Может, дело было в дневном свете, может, в том, что я пережил самую страшную ночь в жизни, но голос мой, когда я заговорил, был на удивление спокойным, хотя звучал так, словно я разжевал и проглотил битое стекло.
— Я пойду умоюсь. Потом сварю нам кофе. А потом ты расскажешь мне, какого чёрта это было.
Он кивнул, пробормотал:
— Ага, — и продолжил мести.
Я даже подумывал перевесить табличку на двери на «закрыто», но знал — как назло объявится менеджер. Да и зал был пуст.
Когда он закончил, вымыл руки и присел напротив. Я налил ему кружку лучшего кофе в моей жизни. Он закурил, и мы посмотрели друг на друга через пустой стол.
Несмотря на весь этот бедлам, в закусочной всё было идеально: будто ничего и не случилось.
— Что это было?
Он глубоко затянулся, будто прикидывал, говорить правду или нет. Но после прошлой ночи врать было поздно.
— Их называют Семья. Я их не видел раньше, но Кэрри — официантка до тебя и Шери — работала тут пару лет и говорила, что они время от времени появляются.
Он сделал паузу, будто ждал моих вопросов. Я отпил, и он продолжил:
— Первый признак — у них нет машины. Они просто появляются, не пойми откуда, и заходят. Второй — как они одеты.
— Откуда они приходят?
— Не знаю, но по байкам, когда-то семья пропала на трассе, десятки лет назад, а когда вернулась, они стали… этим.
— И вы не подумали рассказать мне об этом, когда меня нанимали?
— Ты бы поверил?
— Наверное, нет.
— Не зря здесь так хорошо платят.
— А соль? Свет?
— Слушай… Я не знаю всех правил, и она тоже не знала, но до того как построили это место, похоже, пропаж было гораздо больше. Люди съезжали с шоссе, потому что им казалось, что видят знак «еда» или «бензин», поворачивали — и пропадали.
— А теперь…
— Теперь все сворачивают прямо сюда. Заехал — выехал обратно на трассу. Но это значит, что когда Семья голодна…
— Они приходят сюда.
— Ага.
— Поэтому ты сразу рванул назад?
— Да, надо было начинать.
— И ты вырубил свет, чтобы никто не заехал, пока они здесь?
— Угу.
— А соль?
Он помолчал.
— Ты же видел, зачем.
В этот момент дверь открылась, и вошла пара с малышом. Настоящая семья. Ничего не подозревающие.
Мы замолчали. Я принял заказ, а Брусиус разогрел гриль. Делать больше было нечего.
Это случилось пару недель назад, но я всё ещё работаю здесь. Когда о происшествии отчитались, начальство выдало нам дополнительную премию — этого хватило, чтобы я на время перебрался в дешёвый мотель с нормальной кроватью и душем. Я продолжаю рассылать резюме, но больше ниоткуда не позвонили. Я жив только благодаря Брусиусу, но его недавно взяли надзирателем в ту самую тюрьму, и он скоро уходит.
Может, я потом это сотру, но нужно было выговориться там, где никто не знает, кто я, и не станет осуждать. Как вы думаете, что мне делать?