— Марина, творог закончился.
— Завтра куплю.
— А что сегодня на ужин будет?
Алла Николаевна стояла с пустой упаковкой в руках, словно держала вещественное доказательство дочкиной безответственности. Марина молча достала последнюю тысячерублевую купюру из потертого кошелька — остаток пенсии по потере кормильца.
— Возьми, мам.
— А работать когда пойдешь? Люди трудятся, деньги зарабатывают, семьи содержат. А ты дома сидишь уже два года, как Игоря не стало.
Виктор Семенович отложил газету, посмотрел на дочь поверх очков:
— Инна вчера звонила. Роман сыну квартиру купил в ипотеку. А ты что? Жизнь не останавливается, горе горем, но жить надо.
Марина сжала губы. Каждый день одно и то же. Как будто она не пыталась работать, не ходила по собеседованиям, не получала отказы из-за возраста и устаревшей специальности. Библиотеки закрывались одна за другой, а на других местах требовали опыт, которого у нее не было.
Объявление в подъезде заметила случайно: "Консьерж. Сутки через двое. 35 000 рублей". Номер телефона был написан крупными цифрами, словно взывал к отчаявшимся.
— По поводу работы звоню, — голос дрожал от волнения. — Тридцать семь лет, высшее образование, двадцать лет в библиотеке работала. Когда можно подойти?
— Завтра к десяти, — коротко ответили.
Дома родители ждали с расспросами.
— Куда это ты собралась? — Алла Николаевна вытирала руки кухонным полотенцем, изучая дочь подозрительным взглядом.
— На собеседование. Консьержем.
— Зачем тебе работа? Пенсия есть, крыша над головой. Мы же семья, друг другу помогать должны.
Виктор Семенович кивнул в знак согласия:
— Работать, конечно, хорошо. Только про семью не забывай. Мы тебя растили, образование дали.
Управляющая Вера Петровна оказалась женщиной деловитой и немногословной:
— С людьми общаться умеете?
— В библиотеке двадцать лет с читателями работала.
— Тридцать пять тысяч, график сутки через двое. Завтра выходите.
Домой Марина шла пешком, экономя на проезде, но впервые за долгое время чувствуя что-то похожее на облегчение. Тридцать пять тысяч — это значит, что можно откладывать, копить, может быть, даже планировать что-то.
— Взяли, — сообщила она отцу.
— Сколько платить будут?
— Тридцать пять.
— Хватит на коммунальные и продукты, — подсчитал Виктор Семенович.
Алла Николаевна принесла чай в любимой чашке дочери:
— Марина, а где ты документы хранишь? Паспорт, справки всякие?
— В комоде, в верхнем ящике. А что?
— Да так, порядок навести хочу. Может, что-то важное затерялось.
Первую зарплату Марина принесла в запечатанном конверте, как сокровище. Но едва переступила порог, как мать протянула руку:
— Давай сюда. Двадцать пять тысяч на хозяйство пойдет, десять себе оставишь.
— Мам, но это же моя зарплата...
— Твоя? — Алла Николаевна подняла бровь. — А кто тебя кормит? Кто коммунальные платит? Электричество, газ, воду? Или думаешь, все это бесплатно достается?
Виктор Семенович отложил газету:
— В семье все общее. Не жадничай, Марина. Мы не чужие люди.
Марина смотрела, как конверт исчезает в материнских руках. Десять тысяч на месяц. На проезд, обеды на работе, самое необходимое.
Участковый Михаил Иванович заглянул во вторник с обычной проверкой:
— Елена Викторовна, родители ваши вчера приходили. Интересовались пропиской, какие-то справки просили.
Сердце забилось тревожно, но Марина старалась не показывать беспокойства.
Дома отец невозмутимо читал газету.
— Зачем вы к участковому ходили?
— Документы уточняли, — не поднимая глаз, ответил он.
— Какие документы?
Алла Николаевна вытерла руки и села напротив:
— Садись, Марина. Серьезно поговорить надо.
В животе похолодело.
— Мы решили тебя выписать. Ты теперь работаешь, самостоятельная стала. Пора на своих ногах стоять.
Земля ушла из-под ног. Все поплыло перед глазами.
— Мам, я же ваша дочь...
— Дочь, но взрослая. Нам покой в старости нужен, а ты... Постоянные твои переживания, слезы по Игорю. Тяжело на нас это действует.
Виктор Семенович отложил газету:
— Инна давно отдельно живет. Роман тоже. Время и тебе взрослеть.
— Но у них семьи, квартиры...
— И у тебя будет. Снимешь где-нибудь комнату.
Алла Николаевна кивнула:
— До первого числа комнату освобождаешь. Ремонт делать будем, может, сдавать станем.
— А я куда?
— Куда хочешь, туда и переезжай.
Комнату нашла через неделю в старой коммуналке. Двенадцать тысяч за койко-место, общая кухня на пять семей, душевая в коридоре. После аренды и самых необходимых продуктов оставалось три-четыре тысячи. Ужинала макаронами с яйцом, завтракала хлебом с маслом.
Соседка Галина Ивановна, пенсионерка с добрыми глазами, участливо расспрашивала:
— Что так скудно питаешься, деточка? Родители не помогают?
— Выписали из квартиры.
— Господи... Времена какие пошли. Детей рожают, поднимают на ноги, а потом на улицу выбрасывают.
Инна позвонила через месяц:
— Мама сказала, ты съехала? Как так?
— Выписали меня. Сказали — взрослая, ищи себе жилье.
— Как выписали? За что?
— А за то, что работать пошла. Самостоятельной стала, значит, помощь родителей не нужна.
— Слушай, они случайно квартиру не продают? Роман что-то намекал про бабушкино наследство.
Сердце екнуло. Неужели...
Инна приехала к ней на работу через неделю, взволнованная:
— Представляешь, что они затеяли? Квартиру продают! Уже покупателя нашли. Переезжают к Роману, а деньги делить собираются только между ним и внуками.
— Поэтому меня и выписали...
— Именно. Чтобы никаких прав на наследство не было.
Марина почувствовала, как внутри все обрывается.
Звонок раздался в субботу утром. На экране высветилось: "Мама".
— Как дела, доченька?
— Нормально.
— А мы к Роману переехали. Правда, он нас пока на дачу определил, говорит, в квартире тесновато.
— На дачу?
— Временно, пока место в городе не найдем. А у тебя... как там место? Может, мы к тебе приедем?
— У меня четыре квадратных метра, койка рядом с чужой тетей.
— Но ведь мы же семья...
— Мам, вы сами говорили — переезжай куда хочешь.
Молчание в трубке.
— Марина, мы не думали, что так получится...
— А как вы думали?
— Там холодно очень. Печка еле топится, дров мало. Отец кашляет каждую ночь.
Каждый день теперь звонили. Алла Николаевна жаловалась:
— Там совсем холодно стало. Виктор Семенович простыл, лекарства дорогие. А Роман говорит — сами как-нибудь.
— А деньги от продажи квартиры где?
— Роман на депозит положил, говорит, проценты капать будут.
— Когда отдаст?
— Когда подходящее жилье найдем.
Марина понимала — денег родители не увидят никогда.
Инна приезжала с продуктами:
— Прости, Марина. Я знала, что они задумали, но молчала.
— Знала?
— Роман намекал, что место в квартире освобождается. А я думала — не мое дело.
— У тебя помощи не просили?
— Просили. Но у нас ипотека, дети. Сказала — пусть Роман заботится, он же главный наследник теперь.
— И что Роман?
— А что Роман? На даче их и оставил. Говорит, в городской квартире места нет, а на даче — воздух чистый, природа.
Последний звонок поступил в четверг вечером. Алла Николаевна плакала в трубку:
— Марина, пожалуйста, помоги... Мы здесь замерзаем. Отец совсем плох стал, я с печкой не справляюсь.
— А Роман что говорит?
— Сказал — наймите помощника за свои деньги.
— За какие деньги?
— Вот и я ему говорю — какие деньги? А он отвечает — не моя проблема.
Марина сидела на узкой кровати, смотрела в окно коммуналки.
— Может, приедешь к нам? Или мы к тебе переедем?
— Переезжайте куда хотите, мам.
— Куда переезжать? Роман не берет, у Инны места нет...
— А у меня разве есть?
— Но мы же твои родители!
— Когда выписывали из квартиры, вы об этом думали?
Пауза. Потом тихий голос:
— Марина, ну что ты как чужая стала...
— Не я стала чужой, мам. Это вы меня чужой сделали.
Марина нажала красную кнопку. Телефон сразу зазвонил снова. Она выключила звук.
Галина Ивановна вязала в общей комнате, изредка поглядывая на соседку:
— Правильно поступила, девочка.
— А если они правда замерзнут?
— Роман не даст. Просто хочет задаром от ответственности избавиться. А ты не поддавайся на жалость. Они свой выбор сделали — теперь пусть с ним живут.
Марина поставила чайник. Впервые за долгие месяцы руки не дрожали, когда она наливала воду.