Кабинет профессора Семёнова пах старыми книгами и остывшим чаем. За окном шелестела листва обычного московского сквера, и этот мирный пейзаж казался мне теперь оглушительно, невыносимо простым. Профессор поправил очки в роговой оправе и посмотрел на меня с терпеливым сочувствием, с каким смотрят на пациента, рассказывающего о лихорадочном бреде.
— Итак, Елена, вы утверждаете, что провели три недели… в альтернативном Риме? Как это можно вообще понять?
Она кивнула, сжимая в ладони гладкий, тяжёлый кругляш металла.
— Я работала в лаборатории. Мы занимались исследованием гравитационных аномалий. Произошёл скачок напряжения, сбой в установке… Очнулась я уже там. На мокрой брусчатке, под дождём, который пах озоном и благовониями.
Первое, что я увидела, была не арка Тита и не Колизей в руинах. Я увидела их целыми, исполинскими, но увитыми неоновыми трубками, из которых струились надписи на латыни. «SPQR AETERNA», «ROMA INVICTA», «IN VINO VERITAS» над входом в шумную таверну. Воздух был плотным от пара, вырывавшегося из решёток на мостовой. Мимо меня, шипя и выпуская облака дыма, проносились странные повозки без лошадей, похожие на бронзовые колесницы с паровыми котлами. Вапор-квадриги, как я узнала позже. Такого в нашем мире не было или ещё не придумали.
Люди вокруг говорили на гулком, певучем языке, который я с трудом опознала как латынь. Мужчины в строгих туниках поверх брюк, женщины в элегантных столах из переливающихся тканей. И над всем этим возвышались немыслимые небоскрёбы из мрамора и стали, их шпили терялись в низких, подсвеченных неоном облаках. Рим не пал. Он просто продолжал расти — вверх и в будущее.
Я, в своих джинсах и футболке, была похожа на привидение из забытой эпохи. Люди шарахались от меня. Пока один из них не остановился.
Он был огромен. Выше любого римлянина в толпе, с широкими плечами и копной светлых, почти белых волос, коротко остриженных по бокам. Его лицо, обветренное и покрытое сетью тонких шрамов, казалось высеченным из камня. Но глаза… глаза были старыми и усталыми. Он носил длинный кожаный плащ поверх простой туники и грубые армейские калиги. Он не был похож на патриция или легионера. Он был чужим, как и я.
— Quid agis, puella? — его голос был низким, с гортанным акцентом, который резал слух после певучей столичной латыни. — Ты выглядишь так, будто увидела Цербера.
Я не знала латыни, но жест отчаяния универсален во всех мирах. Он нахмурился, окинул меня взглядом с головы до ног и что-то пробормотал себе под нос. Кажется, это было ругательство. Затем он просто сказал:
— Veni. Пойдём.
Так я познакомилась с Брандом. Детективом-квестором из варварской префектуры Германия-Инфериор. Его предки были наёмниками, федератами, которым Рим даровал гражданство в обмен на службу на границах. Для коренных римлян он так и остался варваром, грубым северянином, которому место в легионе, а не в криминальной квестуре Вечного Города. А для себя, как я поняла позже, он был последним настоящим римлянином.
Он отвёл меня в свою контору — комнату над шумной мастерской паровых автоматов. В воздухе висел запах машинного масла и дешёвого вина. На столе стоял странный аппарат, похожий на печатную машинку, соединённую проводами с бронзовым диском. «Индекс правды», — пояснил Бранд, видя мой интерес. Детектор лжи, работающий на гальванических элементах. Примитивно и гениально.
Общались мы поначалу с трудом. Я рисовала на вощёных табличках схемы атомов, карту звёздного неба, пытаясь объяснить, откуда я. Он слушал молча, скрестив на могучей груди руки. В его глазах не было недоверия, только глубокая, всепоглощающая задумчивость.
— Другой мир… — проговорил он наконец на ломаном греческом, который, к счастью, я немного знала со времён университета. — Наши философы говорят о множественности миров. Как о зёрнах песка на берегу Океана. Значит, где-то есть мир, в котором Рим — это всего лишь город в стране под названием Италия? Сказка для туристов?
— Да, — прошептала я. — Мир, где люди летают на самолётах, а не на паровых орнитоптерах. Где мы говорим друг с другом через весь мир за секунду. Но… где Колизей — это руины. Хоть здесь Рим и не пал, вы скорее отстаёте от нас в развитии, чем превосходите.
Он надолго замолчал, глядя в окно, за которым неоновый свет окрашивал струи дождя в фиолетовый и багровый.
— Отстаём, значит. Прогресс… — сказал он наконец. — Наши авгуры и инженеры говорят, что мы стоим на пороге величайшего свершения. Полёта на Марс. Они построили исполинскую ракету, «Крыло Виктории». Она взлетит с Марсова поля через месяц. Они говорят, это докажет величие Рима. Что мы можем покорить даже звёзды. А я смотрю на этот город и думаю… Мы научились передавать голос по проводам, но стали ли мы лучше слышать друг друга? Мы строим башни до небес, но стали ли мы ближе к богам или просто дальше от земли?
Он задумался, а потом произнёс.
— А войны по прежнему идут в вашем мире? Избавились ли вы от вечной жадны правителей к захвату и расширению своих территорий?
— К сожалению идут... Но благодаря молниеносному расширению информации, а также её ограничении в разных участках мира, каждый видит свою правду. Каждому внушают то, что выгодно для его государства. Мы думали, что быстрая связь с миром сплотит людей, но она только разобщает их ещё больше.
— Это плата за прогресс. Всегда есть последствия.
В его словах была тоска. Тоска по чему-то простому и настоящему в мире сложных механизмов.
Бранд прятал меня. Моё появление не осталось незамеченным. Преторианская гвардия, элитное подразделение, которое теперь занималось не только охраной императора, но и технологической безопасностью, уже прочесывало квартал. Для них я была *res mira* — диковинка, аномалия. Опасный артефакт или бесценный ресурс, который нужно немедленно изучить. То есть, препарировать.
Бранд понимал это.
«Они видят в тебе шестерёнку от неведомого механизма, — говорил он. — А я вижу человека, который хочет домой. Нужно найти способ отправить тебя назад».
Он водил меня по ночному Риму, закутав в тёмный плащ. Я видела Форум, где голографические сенаторы произносили речи, транслируемые по всей Империи. Я видела акведуки, по которым теперь неслись не только вода, но и поезда на магнитной подушке. Я видела, как жрецы в храме Юпитера Электрического приносили символические жертвы, замыкая гигантскую вольтову дугу. Это был мир невероятной мощи и глубокого, застарелого одиночества. Никакого Христа тут и помине не было, а храмы выглядели словно их реально создавали боги.
— Знаешь, в чём ирония? — сказал мне как-то Бранд, когда мы стояли на холме Яникул и смотрели на раскинувшийся внизу город-океан огней. — Мои предки пришли сюда, чтобы разрушить Рим. Они считали его гнилым, изнеженным, погрязшим в роскоши. А теперь я, их потомок, пытаюсь спасти то немногое, что в нём осталось настоящего. Честь. Сострадание. Humanitas.
— А что это значит — humanitas? — спросила я.
Он посмотрел на меня своими светлыми, пронзительными глазами.
— Это когда ты видишь заблудившуюся девушку из другого мира и не тащишь её в лабораторию преторианцев, а пытаешься помочь. Даже если это будет стоить тебе всего.
Драматизм ситуации нарастал. Преторианцы вышли на его след. Однажды вечером в его дверь вломились двое в лоснящихся чёрных лориках-сегментатах, вооружённые электрическими пилумами. Бранд встретил их в узком коридоре. Я не видела боя, только слышала глухие удары, треск и короткий вскрик. Когда всё стихло, он вошёл в комнату, вытирая кровь с разбитых костяшек пальцев.
— Пора, — сказал он. — Они знают, что ты здесь. У нас есть один шанс.
Он привёл меня в заброшенные термы Траяна. Среди поросших мхом руин стояла странная конструкция из медных катушек и сфер, собранная какими-то подпольными физиками-диссидентами, которых Бранд когда-то спас от тюрьмы. Они верили в «музыкальную гармонию миров» и пытались поймать «эхо» других вселенных. Моё появление было для них подтверждением теории.
— Твоё появление здесь вызвало резонансный всплеск, — объяснил мне седой грек, глава этих «музыкантов». — Мы можем попытаться воссоздать его. Но это опасно. Портал, если он откроется, будет нестабилен.
Бранд стоял рядом, его лицо было непроницаемо. Он протянул мне руку, и я увидела на его ладони тяжёлый бронзовый сестерций с профилем какого-то бородатого императора.
— Возьми, — сказал он. — Чтобы не забыть. Что где-то есть мир, в котором Рим не сдался.
— А ты? — мой голос дрогнул. — Что будет с тобой?
Он усмехнулся, но в глазах его была печаль.
— Я? Я варвар. Буду делать то, что умею. Искать неприятности в Вечном Городе. Может быть, однажды, когда наши инженеры долетят до твоего мира, я посмотрю на него и скажу:
«Я знал там одну девушку».
Аппарат загудел. Воздух заискрился, запахло грозой. Пространство передо мной пошло рябью, как вода. Я видела за этой рябью свою лабораторию, мигающие лампы, испуганные лица коллег.
Я сделала шаг. И в последний момент обернулась. Он стоял там, огромный и одинокий силуэт на фоне древних римских арок и мерцающих звёзд, которые его народ так мечтал покорить. Он не помахал. Он просто смотрел. Настоящий римлянин. Последний из них.
…Она закончила свой рассказ. Профессор Семёнов молчал, задумчиво вертя в пальцах ручку. За окном стемнело.
— Интересная форма посттравматического стресса, — мягко сказал он. — Ваше подсознание создало очень… детализированный мир, чтобы справиться с шоком. Но вы же понимаете, что таких миров не существует в реальности. Вы много читали о Риме, а теперь спроецировали это "воспоминание" подавляя какую-то травму.
Я ничего не ответила. Я просто разжала ладонь. На стол перед ним лёг тяжёлый, потускневший от времени бронзовый сестерций с профилем бородатого императора.
Профессор замер. Он осторожно взял монету двумя пальцами, поднёс к лампе. Его брови поползли на лоб.
— Это… это невозможно. Сплав… иконография… Этого императора никогда не существовало. Где вы это взяли?
Я смотрела на монету, и передо мной снова вставал неоновый Рим, запах озона и пара, и усталые глаза варвара, который верил в человечность больше, чем в прогресс. И я поняла, что частичка меня навсегда осталась там, в мире, где Рим не пал.
Я была уверена, что существует ещё тысячи разных миров, и кто-то в них обязательно побывает. А кто-то останется навсегда, потому что его собственный мир оказался жестоким и алчным. Несправедливым...