Если бы неблагодарность можно было обменять на рубли, мой сын Игорек и его Настенька уже давно бы купили себе виллу в Испании. Я же им всю душу отдаю, весь свой богатый жизненный опыт, а они только носы воротят. Право слово, как будто я им зла желаю.
Вот и в прошлый четверг. День выдался серый, промозглый, из тех, что так и шепчут: «Навести родных, принеси им свет своей заботы». Я так и сделала. Зашла к молодым, как всегда, без предупреждения — своим ключом, который Игорек мне сам когда-то дал «на всякий случай». А какой смысл предупреждать? Чтобы они успели навести показушный порядок, изобразить идеальную семью? Нет уж, я за правду жизни. Хочу видеть, как они живут на самом деле, а не как готовятся к приходу комиссии.
Тихонько притворив за собой дверь, я замерла в прихожей, прислушиваясь. Тишина. Только не та благостная, уютная тишина, какая бывает в убранном доме, а какая-то запущенная, гулкая. Словно дом вздохнул и смирился со своей неухоженностью. Сняв плащ и переобувшись в свои дежурные тапочки, которые я предусмотрительно оставила в прошлый свой «инспекционный» визит, я прошла в комнату.
И что я вижу? Картина Репина «Не ждали, и слава богу». На диване сиротливо скомкан плед, будто с ним только что вели ожесточенный бой. Подушки, которые я лично на прошлой неделе взбивала и расставляла по фэншую — одна к одной, — теперь были разбросаны в хаотичном беспорядке. На журнальном столике — раскрытый журнал, чашка с недопитым кофе и крошки от печенья. Но главный экспонат этой выставки лени — комод у стены. Пыль на его темной поверхности лежала таким толстым, бархатным слоем, что можно было не просто автографы оставлять, а писать целые поэмы о скоротечности бытия и женской лени.
А виновница всего этого запустения, моя сноха Настенька, сидела спиной ко мне, вся уйдя в свой светящийся компьютерный экран. Стучала по клавишам, как дятел по весеннему дереву. Работает она, видите ли. Нашла занятие. А дом кто в порядок приводить будет? Пушкин?
— Здравствуй, дочка, — говорю ласково, чтобы не напугать. Все-таки человек при деле, мыслительный процесс идет. — Не отвлекайся, работай, я тут тихонечко, по-свойски.
Настя подпрыгнула на стуле, словно её кипятком ошпарили. Резко обернулась, и на её лице промелькнула целая гамма чувств: от испуга до плохо скрываемого раздражения. Но она быстро взяла себя в руки и натянула на лицо улыбку. Такую натянутую, как струна на старой гитаре — вот-вот лопнет.
— Здравствуйте, Татьяна Ивановна. Мы вас не ждали.
— А меня и не надо ждать, я не поезд, — отшучиваюсь своим коронным экспромтом, а сама уже оцениваю обстановку профессиональным взглядом. Мой взгляд зацепился за корзину с бельем в углу. Чистое, но неглаженое и не сложенное. Гора. Эверест домашнего хозяйства, который Настенька явно не собиралась покорять в ближайшее время.
— Ты, я смотрю, вся в трудах, аки пчела, — продолжаю я светскую беседу, проходя мимо неё на кухню, на свой главный наблюдательный пункт. — Это хорошо, конечно, самореализация. Но и про очаг семейный забывать не надо.
На кухне меня ждал новый удар. В раковине — та самая сиротливая чашка с кофейным ободком. На столешнице — крошки. Но это всё мелочи по сравнению с тем, что хранилось в самом сердце этого дома — в холодильнике.
Распахнув белую дверцу, я на мгновение зажмурилась. Сердце кровью облилось. Колбаса, «Докторская», любимая Игорька, была нарезана и брошена в открытом пакетике. Края уже потемнели, обветрились, скукожились, словно просили о пощаде. Рядом — кусок сыра, тоже без должного укрытия, уже покрывшийся сухой, потной корочкой. Яйца! Десяток отборных яиц сиротливо стоял в дверце, в самой теплой зоне холодильника, хотя я им сто раз, нет, тысячу раз объясняла на примере законов физики, что их место — на полке, в глубине, где царит стабильный холод!
Вздохнув, как маршал перед проигранной битвой, я без лишних слов принялась за спасательную операцию. Достала свои контейнеры, которые тоже предусмотрительно оставила на кухне у молодых. Переложила колбасу. Завернула сыр в пергамент. Методично, одно за другим, переставила яйца на верхнюю полку. Мои руки работали сами, отточенными за годы движениями. Это была не просто уборка. Это была гуманитарная миссия.
Пока я воевала за свежесть продуктов, Настя, видимо, почувствовав неладное, зашла на кухню с пустым стаканом. Она молча наблюдала за моими манипуляциями, прислонившись к дверному косяку.
— Настенька, ты бы хоть за продуктами следила, — не удержалась я, захлопывая дверцу спасённого холодильника. Голос мой звучал не укоризненно, нет, а скорее по-матерински, с ноткой печальной заботы. — Колбаса-то вся заветрится. Игорек такую есть не будет, у него с детства желудок нежный.
— Он ест, Татьяна Ивановна, мы не успеваем заметить, как она кончается, — тихо ответила она, глядя куда-то в стену. У неё всегда такой тон, когда она не согласна, но боится спорить. Будто и не сноха мне, а партизан на допросе.
— Ну-ну, — многозначительно протянула я. — Мужчину надо беречь. Его здоровье — в твоих руках. И в холодильнике.
Мой взгляд скользнул дальше по кухне. Полотенце для посуды висело на ручке духовки. Скомканное! А ведь для него есть специальный крючок, где оно может сохнуть в расправленном виде. Я молча сняла полотенце, аккуратно сложила его вчетверо и повесила на законное место. Настя проводила мои действия взглядом, в котором читалось что-то похожее на вселенскую усталость.
И тут я увидела её. Главную ошибку любой начинающей хозяйки. Солонку. Красивую, керамическую, которую я же им и дарила на новоселье. Она стояла прямо возле плиты. У самого источника жара и пара. А я им сто раз объясняла: соль от тепла портится, влагу тянет, комкуется! Теряет свои полезные и вкусовые свойства!
Это было уже не просто упущение. Это была диверсия против здравого смысла. Я решила действовать решительно, но без лишних слов. Молча беру солонку и несу её к шкафчику с бакалеей. Открываю дверцу и ставлю её в самый дальний, самый темный угол, за пакет с гречкой и банку с макаронами. Это был мой педагогический ход. Пусть поищет. Пусть в процессе поиска в её голове отложится, где должно быть правильное место для хранения соли. Это же для её же блага, для воспитания хозяйственности. Пусть думает, что это квест такой. «Найди соль и стань лучше», — мысленно усмехнулась я.
Закончив с кухней, я вернулась в комнату. Гора несложенного белья не давала мне покоя.
— Ладно, дочка, ты работай, а я хоть белье сложу, а то оно так и задохнется в этой корзине, — бодро заявила я.
— Татьяна Ивановна, не нужно, я сама потом…
— Потом — суп с котом, — отрезала я, уже вываливая ароматное, чистое белье на диван. — У меня руки свободные.
Я принялась за дело. Полотенца — стопочкой. Игорьковы футболки — одна к одной. А вот Настины вещи… Я взяла в руки её кофточку и сложила её по своему методу, классическому, как учили мама и бабушка: рукав к рукаву, пополам и еще раз пополам. Получился аккуратный прямоугольник. Гляжу, а рядом лежит другая кофта, которую она, видимо, уже сложила сама. Свернута в какой-то дурацкий валик. Модное веяние, что ли? Всё пространство в шкафу занимает, а толку ноль. Я молча взяла её валик, развернула и переложила по-своему, по-человечески.
Закончив с бельем, я почувствовала приятное удовлетворение. Вот, пришла, потратила всего час, а сколько пользы! И продукты спасены, и белье сложено, и несколько ценных уроков преподано. Я собралась, надела плащ.
— Ну, бывайте, детки. Я побежала. Настенька, ты не обижайся, что я тут похозяйничала. Старших надо слушать, и будет тебе счастье.
Она что-то пробормотала в ответ, не отрывая взгляда от своего экрана. Я вышла, полная чувства исполненного долга.
Вечер я проводила в благостном настроении. Уселась в любимое кресло, включила сериал про любовь и предательство, налила себе чаю с чабрецом. На душе было спокойно и светло. Я — хорошая мать и мудрая свекровь. Я — маяк, который светит моим непутевым детям в океане бытовых проблем.
Телефонный звонок разорвал эту идиллию, как резкий сигнал тревоги. На экране высветилось «Игорек». Я улыбнулась. Наверное, звонит поблагодарить.
— Да, сынок, — ответила я ласковым, воркующим голосом.
— Мам, ты опять у нас была? — вместо благодарности раздался уставший, напряженный голос сына.
Моя улыбка сползла с лица.
— Была, а что такое? Я вам пирожков хотела принести, да не успела испечь. Решила просто так зайти, проведать.
— Мам… — в его голосе послышались стальные нотки. — Что ты сделала с солью?
Ах, вот оно что! Мой педагогический прием сработал!
— Как что? Поставила на место! Туда, где она должна храниться по всем правилам науки и домоводства! В темное, сухое место, подальше от плиты. Я же о Насте твоей забочусь! Чтобы знала, где что должно стоять! Чтобы хозяйкой становилась настоящей!
— Мама! — почти крикнул он в трубку. — Настя полчаса найти её не могла! Она хотела сварить бульон, перерыла все полки, все шкафы! Она мне позвонила в слезах, думала, что сошла с ума и не видит солонку, которая стоит на видном месте!