Моё ремесло — колодцы. Я ищу воду там, где её, казалось бы, нет. Я чувствую землю руками, слушаю её глубинное дыхание. Для людей я — колодезник, мужик с лопатой и чутьём. А для себя... я тот, кто даёт земле голос, выпуская на свет её живую, холодную кровь.
Я сирота. Вырос в казённых стенах, где не было ни одного родного голоса. Может, поэтому я и научился слушать тишину земли. Она была мне ближе и понятнее людей. Я кочую от деревни к деревне, где старые колодцы пересохли, а новые нужны как воздух. И вот эта дорога привела меня в Глушь. Деревню, которая, казалось, и сама давно пересохла.
А в её центре стоял он. Старый колодец.
Сложенный из замшелого камня, с воротом, похожим на скелет диковинной птицы. Он был мёртв. Я это понял сразу, просто подойдя к нему. От него не тянуло влагой, не пахло глиной. От него несло пылью и забвением.
Мне рассказал о нём дед Семён, мой заказчик.
— Ты, парень, к этому-то не лезь, — сказал он, кивая на старый сруб. — Мы тебя для нового позвали, в стороне от него. А этот не трогай.
— А что с ним не так? — спросил я. — Сухой, вижу. Дно, небось, заилилось.
— Дна там нет, — хмуро ответил Семён. — И не сушь там. Там — эхо. Только оно не твои слова повторяет. Оно тебя зовёт.
Он присел на завалинку, закурил самокрутку.
— Заглянет человек в эту черноту, а она ему в ответ — голосом самым родным. Кого мать покойная окликнет, кого жена, кого сынок. Зовут к себе. И чем дольше стоишь, чем дольше слушаешь, тем слаще этот зов. Будто и нет ничего на свете важнее, чем шагнуть туда, вниз, на этот голос.
Эта байка меня не напугала. Я всю жизнь работал с колодцами. Я знал их капризы, их звуки, их опасность. Но я не верил в говорящие колодцы. Чьим голосом он мог позвать меня? Человека, который не помнил ни матери, ни отца.
В тот же вечер я пошёл к нему.
Я подошёл к щербатому краю, вцепился в холодный камень. Я заглянул вниз. Чернота. Плотная, бездонная. Я ждал. Минуту, две, пять.
Тишина.
Никаких голосов. Никакого зова. Колодец молчал. И в этом молчании было что-то глубоко оскорбительное. Словно я был настолько пуст, что даже древнему злу не за что было во мне зацепиться. Я почувствовал не облегчение, а укол той самой, привычной мне тоски. Я снова был исключением из правил.
Я начал работать. Я выбрал место для нового колодца, далеко от старого. Дни напролёт я копал, вгрызаясь в землю, слой за слоем. А по вечерам, когда вся деревня пряталась по домам, я снова приходил к старому колодцу. Я не заглядывал. Я просто сидел рядом и пытался понять его суть. Это была профессиональная упрямка.
Я стал расспрашивать Семёна о тех, кто слышал зов.
— А были такие, кто слышал, да не прыгнул? — спросил я однажды.
Старик помрачнел.
— Были. Их у нас Потерянными кличут. Они вроде и здесь, а вроде и нет их. Ходят, едят, спят. Но глаза пустые. Будто колодец не жизнь у них забрал, а... воду из души выкачал. Оставил только сухую оболочку.
Он рассказал мне о последней жертве. О девушке Дарье, что погибла лет сорок назад.
— Красавица была, певунья, — вздыхал Семён. — И вот что странно… У всех, кто до неё прыгал, родня мёртвая была. Их и звали. А у Даши все были живы-здоровы. Незадолго до гибели она сказала своей подруге, будто колодец зовёт её голосом из будущего.
— Из будущего?
— Да. Голосом дочки, которой у неё никогда не было.
Эта мысль ударила меня, как подземный ключ. Колодец — не просто эхо. Он — лозоходец. Он ищет не воду в земле, а пустоту в человеке. Он находит самую глубокую трещину в твоей душе, самую острую жажду, и создаёт из неё идеальную приманку.
И я понял, почему он молчал со мной. Моя душа была для него как монолитный камень. Он не мог найти трещину, потому что я сам был одной сплошной пустотой. Я не тосковал ни по кому, потому что некого было помнить.
Но теперь всё изменилось. Рассказ о Дарье, о голосе из будущего, пробуравил во мне скважину. В ней зародилась тоска. Не по кому-то конкретному. А тоска по самой возможности иметь кого-то. По тому, чего у меня никогда не было и не могло быть. Я сам, того не желая, дал Пересмешнику намёк. Я показал ему, где бурить.
Я должен был это проверить.
Снова была ночь. Я снова стоял у края. Но теперь я был другим. Во мне жила эта новая, острая заноза.
Я заглянул вниз.
И он заговорил.
Это был не шёпот. Это был ясный, чистый женский голос. Он не был похож ни на один из тех, что я слышал. Но я узнал его сразу. Это был голос, который мог бы быть у моей матери.
— Сынок… — позвал он из темноты. — Я здесь. Я всегда была здесь.
Это был яд. Сладкий, тёплый яд, который проникал прямо в сердце.
— Иди ко мне, — продолжал голос, и в нём была вся нежность мира. — Здесь не будет больше одиночества.
И тут раздался второй голос. Грубоватый, мужской.
— Иди к отцу, сынок. Я научу тебя всему, что умею.
В темноте колодца я вдруг увидел картины. Не воспоминания. Видения. Вот отец, сильный и добрый, учит меня держать в руках инструмент. Вот мать обнимает меня, и её руки пахнут хлебом. Вся та жизнь, по которой я тосковал, не зная её. Она была там, внизу. Нужно было просто сделать шаг.
Мои руки разжались. Тело качнулось вперёд. Я уже не принадлежал себе. Я был готов.
И в этот самый последний миг, на самом краю, что-то остановило меня. Не разум. Не инстинкт самосохранения. Мои руки. Руки колодезника.
Я всю жизнь работал с землёй, с камнем, с деревом. Я чувствовал их нутром. И сейчас, держась за щербатый камень сруба, я чувствовал его… фальшь. Камень был холодным, но не влажным холодом земли, а мёртвым холодом пустоты. Воздух из колодца пах не тленом и глиной, а ничем. Абсолютным ничем.
Колодец — это путь к воде, к жизни. Он должен пахнуть жизнью, даже если он старый. А этот — вёл в никуда. Он был обманкой. Идеально сработанной, но обманкой.
И я понял. Он не дарил. Он крал. Он хотел украсть мою боль, мою тоску, мою новорождённую надежду — всё то, что, пусть и мучительно, но делало меня живым.
Я отшатнулся от края, упал на спину, тяжело дыша. Голоса внизу на мгновение смолкли, а потом закричали, завыли от ярости и голода. Но их магия исчезла. Я увидел их истинную суть.
— Нет! — закричал я, перекрывая их вой. — Не заберёшь!
Я поднялся на ноги. Я не стал с ним больше разговаривать. Это было бесполезно. С обманкой не говорят. Её ломают.
На следующее утро я пришёл на площадь с ломом и кувалдой. Дед Семён и другие мужики высыпали из домов, смотрели на меня с ужасом.
— Ты что удумал, парень?! — закричал Семён. — Он же тебя сожрёт!
— Он пустой, — ответил я, не глядя на них. — А пустоту нужно заполнять.
Я начал работать. Я крушил старый, замшелый камень. Каждый удар отдавался гулким, нехорошим эхом из глубины. Казалось, я бью по живому. Деревня замерла, наблюдая. Никто не решался подойти. А я ломал. Я ломал сруб, крошил камень, и сбрасывал обломки вниз, в чёрную пасть. Я возвращал ему его же плоть.
Я работал весь день, без отдыха. А когда от сруба ничего не осталось, я привёз тачку с землёй. Потом ещё. И ещё. Мужики, видя моё упрямство, молча взялись за лопаты. Мы засыпали его. Мы хоронили его под тоннами земли и камня, пока на его месте не вырос небольшой холм.
Когда мы закончили, уже смеркалось. Я стоял, грязный, уставший, но впервые за долгие годы я чувствовал не пустоту, а покой.
На следующий день, копая новый колодец, я наткнулся на неё. На глубине десяти метров моя лопата ударилась о камень, и оттуда, из раны в земле, хлынула вода. Чистая, ледяная, живая. Я зачерпнул её ладонями и поднёс к лицу. Она пахла глиной, вечностью и жизнью.
Я не знаю, что это была за сущность в старом колодце. Но я знаю, что я её победил. Я не убил её. Я просто лишил её дома. Я заполнил её пустоту.
Я доделал свою работу и уехал из Глуши. Я всё ещё человек без корней. Но теперь я знаю, что это не так уж и страшно. Потому что, когда ты находишь воду там, где была только сушь, ты сам становишься корнем. И тебя уже не обмануть пустым эхом.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#мистика #страшныеистории #ужасы #рассказ