Помещение дышало затхлостью вчерашнего перегара и экзистенциальным смрадом бытия. Сознание, эта жалкая железяка в черепной коробке, пыталось выцарапаться наружу, увязнув в трясине мыслей о квитанциях из ЖЭУ, о нервном взгляде кассирши в «Пятёрочке», полном немого укора, о гадине Светлане, что растворилась в московской толпе, уйдя к существу из мира IT, существу с глазами как два стерилизованных рубля. Думало и о том, почему соседский паркетник вечно занимает два места во дворе.
Внезапно дверь, не скрипнув, отвалилась, и в проёме возникла фигура Сергея. Он не вошёл, а словно просочился в реальность комнаты, нарушив её шаткую топологию. В руке он сжимал пластиковую литруху «Белого», которая при ближайшем рассмотрении оказалась ёмкостью для сбора невысказанных мыслей.
«Твоё ментальное поле источает вибрации низшего порядка, — просипел он, и голос его звучал как скрежет ржавых качелей в заброшенном советском детсаду. — Ты пытаешься прорубить тоннель в никуда собственным черепом.»
Я пробормотал что-то о долгах, о работе, о тотальной абсурдности мироустройства, где цена на гречку растёт быстрее, чем твоя душа опускается на самое дно.
Сергей излил мутную жидкость в гранёный стакан, оставшийся от какой-то иной, советской эпохи. Водка пахла формалином и вечностью.
«Думать — это ронять капли своего ничтожного «Я» в бездонный колодец мудрой Вселенной, — изрёк он, залпом осушив стакан. Его кадык совершил движение, похожее на попытку самоубийства. — Ты лишь придаёшь форму бесформенному ужасу. Легитимизируешь хаос.»
«Но как не думать? Мысль — это яд, который я сам себе впрыскиваю!»
«Нет. Мысль — это паразит, пришелец из иного измерения. Ты всего лишь мясо, которое он колонизировал. Смотри.»
Он протянул свою ладонь. На ней проступали странные знаки, словно карта метро, ведущая в преисподнюю.
«Сегодня утром я осознал, что мои почки — это не почки, а сгустки всемирной печали. Раньше я бы начал рефлексировать, искать корень в прошлых жизнях или в плохой карме. Херня. Я просто принял горизонтальное положение на полу и смотрел в потолок, пока потолок не начал смотреть в меня. Мы достигли консенсуса. Печаль осталась, но она перестала быть моей.»
Он налил ещё. Жидкость в стакане заколебалась, словно пытаясь стать чем-то иным.
«Твои квитанции, долги, этот взгляд кассирши… Ты наделяешь их онтологическим статусом. Ты вдыхаешь в них жизнь, и они начинают паразитировать на твоём ментальном теле. Перестань и они свернутся в чёрные дыры, исчезнут в складках мирового пространства. Они останутся, но уже не в твоей вселенной. Твоя вселенная сузится до точки здесь и сейчас. До этого стакана. До ожога в горле. Всё остальное — иллюзия, порождённая разросшимся клоповником твоего сознания.»
Мы выпили. Стены комнаты поплыли. Лицо Сергея на мгновение стало прозрачным, и я увидел за ним бесконечную пустоту, усеянную мусором невоплощённых идей.
«Вся эта мишура — политика, курсы валют, смыслы, — его голос стал эхом из глубин. — Это шелуха, которую сбрасывает с себя Абсолют, чтобы не сойти с ума. Ты подбираешь эту шелуху и пытаешься найти в ней вкус. Его там нет. Есть только вкус водки и гниения.»
Бутылка опустела. Реальность за окном — двор, паркетник на двух парковочных местах, моросящий дождь — не изменилась. Она просто на мгновение сняла маску, обнажив свой череп. И это было прекрасно.
Я вышел на улицу. Дождь капал на лицо. Это были не капли воды. Это были слезы самого неба, которое тоже поняло всю тщету. Но это уже не имело значения.
Чем меньше думаешь, тем меньше мир расползается по швам. Он остается плотным, компактным, как гробик. И в этом есть своя, тёмная, утробная правда.