Мария Карловна Куприна-Иорданская (1881-1966) – это первая жена Александра Ивановича Куприна. Прожили вместе они недолго – с 1902 по 1907 годы, всего пять лет. Но её воспоминания о годах, проведённых вместе с Куприным, получились достаточно объёмными, поскольку сама Мария Карловна была человеком интересным, происходила из творческой литературной семьи, была сотрудником и впоследствии издателем журнала «Мир Божий» , в котором печатались многие известные писатели того времени, и поэтому в её мемуарах мы читаем не только о Куприне, но и о других современниках.
Свои воспоминания Мария Карловна начинает со дня своего знакомства с Александром Ивановичем Куприным. Из других источников известно, что Куприна в дом Давыдовых привёл Бунин в 1901 году, но Мария Карловна пишет, что Бунин не просто привёл Куприна в их дом, но представил его как жениха для неё – вроде бы в шутку, но всё же с намёком.
Когда Куприн сделал предложение Марии Карловне, её близкие не были в восторге. Ей был 21 год, Куприну – 31. Куприн не понравился матери Марии Карловны - Александре Аркадьевне Давыдовой, а Ангел Иванович Богданович - фактический редактор журнала «Мир божий», говорил самой Марии Карловне:
«Что представляет собой Куприн? Бывший армейский офицер с ограниченным образованием, беллетрист не без дарования, но до сих пор не написавший ничего выдающегося, автор мелких, по преимуществу газетных рассказов. В доме вашей матери вы привыкли видеть выдающихся людей и крупных писателей. Бывая в их семьях, вы не могли не заметить, как ревниво относятся жены к литературным успехам своих мужей. И это жены крупных писателей. А жены небольших, средних литераторов? Ведь их жизнь отравлена непрерывно гложущими их завистью и неудовлетворенным честолюбием. Такие примеры вы, конечно, знаете. Боюсь, что будет сильно страдать и ваше самолюбие. Куприн — талантливый писатель, но только талантливый, не больше. Выше среднего уровня он не поднимется».
Посажённой матерью на свадьбе Куприна и Давыдовой была Ольга Францевна Мамина – третья жена Мамина-Сибиряка, та самая гувернантка Ольга Гувале, которая выжила из дома сестру его умершей второй жены Елизавету Морицовну Гейнрих, будущую вторую жену Куприна. Такие вот запутанные отношения связали двух писателей.
Приёмная мать Марии Карловны - Александра Аркадьевна Давыдова, которой посвящено немало тёплых слов – была человеком очень своеобразным. Перед смертью (а умерла она вскоре после свадьбы дочери) она сожгла все письма писателей, которые были ей адресованы и у неё хранились. Интересно обоснование её поступка.
«— Здесь письма Ивана Александровича Гончарова, — сказала она мне, указывая на объемистый пакет. — Брось в камин и как следует размешай золу.
Гончаров всегда говорил, что он считает «величайшим неуважением» к памяти умершего человека, кто бы он ни был, когда в его письмах роются посторонние любопытные люди, по-своему толкуют их содержание и всячески стараются залезть в святая святых его души. Если умер писатель, то его письма считают возможным сделать общим достоянием и даже печатать. И Гончаров просил своих друзей после его смерти всю переписку с ним уничтожить…
— Я считаю, что он был совершенно прав, — сказала Александра Аркадьевна.
Дальше шли письма А. Н. Плещеева, Я. П. Полонского, А. Н. Майкова, Р. Апухтина, Григоровича, Всеволода Крестовского и другие, которые я не запомнила. Среди них находились письма А. Ф. Кони, Модеста Ильича Чайковского, в которых он, по словам Александры Аркадьевны, очень много писал о своем брате Петре Ильиче Чайковском.
— Теперь все. — Она протянула мне две последние пачки. — Это письма Всеволода Гаршина и С. Я. Надсона. Оба много писали мне, и последние письма незадолго до их смерти…
Позднее в статье о Кнуте Гамсуне Куприн писал: «Нахожу, что лишнее для читателя путаться в мелочах жизни писателя, ибо это любопытство вредно, мелочно и пошло»».
После смерти Давыдовой в 1902 году издательство «Мир Божий» унаследовали Мария Карловна, её больной брат Николай Карлович и Ангел Иванович Богданович. Тогда же вошёл в состав редакции журнала, в отдел беллетристики и Куприн.
Александр Иванович делился с женой воспоминаниями о своём детстве во Вдовьем доме, и она сохранила эти его воспоминания практически дословно:
«...самым мучительным для меня были обеды в гостях. Мать, хорошо изучившая вкусы хозяйских детей, окинув взглядом подаваемые кушанья и их количество, сразу решала, что мне следует не любить. «Саша не любит сладкое. Он почти никогда его не ест». Это была правда, я видел его очень редко. «Ему, дорогая Анна Павловна, положите только маленький кусок яблочного пирога. Вот эту горбушечку», — указывала мать на кусок корки без начинки.
И еще говорила она постоянно уменьшительными словами, входившими в обиход обитательниц Вдовьего дома. Это был язык богаделок и приживалок около «благодетельниц»: кусочек, чашечка, вилочка, ножичек, яичко, яблочко и т. д. Я питал и питаю отвращение к этим уменьшительным словам, признаку нищенства и приниженности».
Когда близкие люди Марии Карловны не одобрили её брак с Куприным, они знали, о чём говорили. Куприн был человеком отнюдь не лёгким в общении и тем более в семейной жизни. Вот один из эпизодов, говорящий много о характере Куприна:
«На день моего рождения, 25 марта — праздник благовещенье — Александр Иванович решил сделать мне подарок. Перед тем он совещался с моим братом, Николаем Карловичем, который сказал, что хочет подарить мне небольшие дамские золотые часы...
«Нет, часы подарю я, — сказал Александр Иванович, — а ты купи красивую цепочку». На этом они и порешили.
Утром в спальню поздравить меня вошел Александр Иванович.
— Посмотри, Машенька, мой подарок, как он тебе понравится, — сказал он, вынимая из хорошенькой голубой фарфоровой шкатулки часы. — Я не хотел дарить тебе обыкновенные золотые часы и нашел в антикварном магазине вот эти старинные.
Часы были золотые, покрытые темно-коричневой эмалью с мелким золотым узорным венком на крышке.
— Обрати внимание на тонкую работу узора на крышке, с каким замечательным вкусом сделан рисунок, — говорил Александр Иванович.
Я молча разглядывала подарок, он, стоя рядом со мной, нетерпеливо переступал с ноги на ногу.
— Что же ты ничего не говоришь? — наконец, спросил он.
— Часы очень красивы, но они совсем старушечьи. Должно быть, их носила чья-то шестидесятилетняя бабушка, — засмеялась я.
Александр Иванович изменился в лице. Ни слова не говоря, он взял у меня из рук часы и изо всей силы швырнул их об стену. И когда отлетела крышка и по всему полу рассыпались мелкие осколки стекла, он наступил каблуком на часы и до тех пор топтал их, пока они не превратились в лепешку. Все это он делал молча и так же молча вышел из комнаты.
— Вот мой подарок. Это для твоих новых часов, — сказал мне брат, когда я вошла в столовую, и протянул мне цепочку.
— Часов уже нет, — ответила я и рассказала, что с ними случилось. Выслушав меня, брат кратко произнес:
— Ослица!..»
Благодаря своей жене Куприн познакомился с Горьким: Мария Карловна была знакома с Алексеем Максимовичем ранее. Она вспоминает такой разговор Куприна с Горьким:
Горький:
«- А что вы пишете сейчас?
— Пока только рассказы. Приступить к роману не решаюсь. Это слишком большая задача, для которой я еще не чувствую достаточных сил. Но тема романа не дает мне покоя. Я должен освободиться от тяжелого груза моих военных лет. Рано или поздно я напишу о нашей «доблестной армии» — о наших жалких, забитых солдатах, о невежественных, погрязших в пьянстве офицерах.
— Вы должны, скажу больше, обязаны написать о нашей армии. Кому как не вам сказать о ней всю правду?.. У вас громадный материал и большой художественный талант. Завтра мы продолжим наш разговор. Это будет длинный разговор. Если не возражаете, вы посвятите меня в план этой работы и разрешите мне, как старшему товарищу, дать вам несколько советов».
Куприн послушал Горького, хоть тема своей военной юности была для него не очень радостной. Подробно рассказывает Мария Карловна, как Александр Иванович работал над повестью «Поединок», приводит известный, но весьма забавный эпизод:
«Вторая глава раньше начиналась с прихода Ромашова к себе домой. Здесь — разговор с денщиком Гайнаном, бюст Пушкина, получение письма от Раисы Петерсон. Лежало оно в конверте, на углу которого был изображен голубь, несущий письмо. Зимой 1906 года, когда «Поединок» вышел уже четвертым или пятым изданием, к нам зашел К. И. Чуковский.
— С каких же это пор голуби стали зубастыми? — весело спросил он Александра Ивановича.
— Не понимаю… — недоуменно пожал плечами Куприн.
— Однако голубь ваш несет письмо госпожи Петерсон в зубах…
— Не может быть, — рассмеялся Александр Иванович.
— Вы нарочно, Корней Иванович, это придумали, — сказала я. — Давайте книгу, проверим.
Я принесла книгу, и оказалось, что Чуковский прав.
— Ведь вот бывает же такая ерунда, которую сам совершенно не замечаешь, — смеялся Александр Иванович. — Да и вообще, кроме вас, пожалуй, никто бы этого не заметил».
Ещё один интересный момент – когда при чтении «Поединка» Мария Карловна обратила внимание Куприна, что в монолог Назанского явно прокрались почти дословно слова Вершинина из чеховских «Трёх сестёр», в том месте, где речь идёт о прекрасном будущем, в котором нас не будет, Куприн так разозлился и расстроился, что порвал всю рукопись. Но Мария Карловна собрала все обрывки и склеила их. Позже, когда Куприн остыл, он обрадовался, что рукопись не утрачена навсегда, но к работе над «Поединком» вернулся лишь полтора года спустя. Но всё равно работа шла у Куприна очень трудно, и Мария Карловна взяла дело в свои руки. Она просто перестала пускать его домой без написанных новых глав. Куприн пытался обманывать её, выдавать старые главы за вновь написанные, но она знала текст лучше его. Он сидел под дверями, плакал, но она была неумолима.
«Александр Иванович сидел на ступеньке, обхватив голову руками. Его плечи вздрагивали. Я тоже плакала: мне было бесконечно жаль его. Впустить? Тогда он решит, что меня можно разжалобить, перестанет работать, запьет… Нет, дверь не открою».
Помимо сложного взрывного характера Куприн, к сожалению, слишком увлекался алкоголем, и, более того, оправдывал свою неумеренность в этом.
«— Меня же лично интересует вот какой вопрос, — продолжал Александр Иванович. — Если писатель вообще привык к постоянному употреблению вина и потом вдруг лишит себя вина, то, слышал я, он перестает писать. Я очень боюсь этого. А вот Маша считает, что я пью слишком много, и сердится на меня.
Ну, что же, Машенька, я на все готов для тебя, — заговорил он с лукавым блеском в глазах. — Я совсем не стану пить, никуда не буду отлучаться из дому, а когда у меня не будет никаких новых впечатлений, я просто перестану быть писателем. Я хороший счетовод и после небольшой практики легко сумею стать бухгалтером. — Александр Иванович с довольным видом потер руки. — Знаешь, Маша, я буду таким исполнительным, честным бухгалтером... Я буду приходить всегда вовремя домой, снимать свой сюртучок, в котором я хожу в банк, аккуратно вешать его в шкаф и надевать другой — старенький, домашний. Потом за обедом я буду рассказывать тебе о моих сослуживцах и о том, что начальство мною довольно и к рождеству я, наверно, получу наградные. Со временем исполнительностью, а также и лестью я вотрусь в доверие на бирже. Разумеется, сначала осторожно, понемногу, рискуя только мелкими суммами, а потом и крупнее. Лет через пятнадцать, разбогатев, я смогу стать акционером и членом правления банка. У тебя появятся туалеты, свой выезд, абонемент в опере. Ты наймешь квартиру на Каменноостровском — бельэтаж в пятнадцать комнат (совсем как у твоего кузена А. А. Давыдова). Соответственно будет меняться и моя наружность. С годами я растолстею, облысею, и так как я невысокого роста, то стану очень похож на старого повытчика Кульчицкого. Да ты не смейся, Маша. Почему ты смеешься? Все это я предлагаю тебе совершенно серьезно. И наша дача тоже будет называться «Дружба» — «Добро пожаловать — посторонним лицам вход строго воспрещается». О писателях же я буду говорить, что это голоштанники и шантрапа. Хорошо, Маша, согласна?»
Да, пил Куприн серьёзно, иногда Мария Карловна даже прибегала к серьёзным мерам:
«При виде нетвердо стоявшего на ногах Александра Ивановича у меня вступило в голову.
На моем туалетном столике стоял пустой графин с длинным горлышком и тяжелым фигурным дном. Я машинально схватила графин и ударила Александра Ивановича по голове. Он пошатнулся, несколько секунд смотрел на меня молча, повернулся и вышел. Я закрыла окна, спустила шторы и начала укладывать вещи. Няня собирала Лидочку.
Около двенадцати часов дня Куприн и вся компания уехали в Петербург. Это было 2-го июля 1904 года.
Через несколько часов, уложив вещи, мы выехали из Малых Изер, чтобы больше сюда не возвращаться.
Дома я прочла записку Александра Ивановича: «Между нами все кончено. Больше мы не увидимся. А. К.»
Помирились они только через три месяца!
Много написано Марией Карловной об отношениях Куприна и Чехова, Куприна и Бунина, Куприна и Горького, Куприна и Мамина-Сибиряка, Куприна и Леонида Андреева, чуть подробнее расскажу об этом завтра.
Окончание следует...