Мою подругу зовут Бэлла. Имя, которое ей дали родители, звучало совсем иначе, но лет в шестнадцать она решила его сменить, сказав, что старое не отражает ее сути. Это многое говорит о ее характере. Она не из тех, кто плывет по течению.
Высокая, стройная, с кожей цвета слоновой кости и густыми, смоляными волосами до пояса, она всегда привлекала внимание. Но ее красота не была нежной или хрупкой. В ней чувствовалась скрытая сила, прочность, словно она выточена из темного дуба. А ее глаза… Большие, карие, почти черные, они смотрели на мир с спокойной, немой мудростью, которой не должно быть у столь молодой женщины. Эта мудрость — следствие тяжелого детства, необходимости рано повзрослеть и с юных лет быть опорой для себя и своей мамы.
Ее волосы — это отдельная история. Она редко собирала их в сложные прически, чаще они были распущены, роскошной, живой гривой ниспадая на плечи и спину. Иногда, ветер запутывал в них первые осенние листья, и она, смеясь, снимала их длинными, тонкими пальцами.
С паранормальным, как она сама рассказывала, она сталкивалась лет с десяти. Это никогда не было чем-то громким или пугающим. Скорее, тихими, почти бытовыми странностями. То приснится ей сон, который наутро оказывался вещим, то почувствует она внезапный, непреодолимый импульс не садиться в автобус, который через полчаса попадал в аварию. Она научилась прислушиваться к этому внутреннему голосу, шепоту интуиции, который нередко ее выручал.
Кто-то из соседок, старшая женщина с цыганскими корнями, научила ее гадать на картах. Не для того, чтобы предсказывать судьбу, а как инструмент для размышления, для поиска ответов внутри себя. На наших с ней посиделках, за чашкой чая, карты часто оказывались на столе. Это было для нас игрой, развлечением, попыткой заглянуть под покров будущего.
Бэлла мастерски их тасовала, ее руки двигались плавно и уверенно. Она раскладывала пасьянсы, вглядываясь в затертые лики королей и дам, и давала свои толкования. Чаще всего это были общие фразы, под которые можно было подвести что угодно. Но иногда она говорила что-то очень конкретное и точное. И ее слова, к нашему изумлению, сбывались с пугающей буквальностью.
Однажды она посмотрела на меня и сказала: —Я вижу тебя в окружении бумаг. Очень официальных. И маленькую, но важную печать в твоей руке. Ты получишь то, о чем давно просила, но формальности затянутся. Через три дня я,после месяцев ожидания, наконец-то получила вожделенный документ, и все действительно уперлось в какую-то крошечную печать, которую еле-еле нашли.
После таких случаев мы замолкали и смотрели на колоду с новым, почтительным интересом. А Бэлла лишь пожимала плечами, словно и сама не понимала, откуда в нее приходят эти знания.
Я верю ей безоговорочно. За все годы нашей дружбы она ни разу не проявила ни подлости, ни лицемерия. Она — человек слова и дела, твердо стоящий на земле. Именно поэтому ее истории о другом, необъяснимом мире, я воспринимаю всерьез.
Итак, первая история случилась с ней несколько лет назад, когда она снимала квартиру в одном из старых районов Москвы. Дом был построен с тем самым сталинским размахом — высокие потолки, массивные стены, толстые двери. Квартира казалась надежной, крепкой крепостью. Но был в ней один недостаток: даже в самые солнечные дни в комнатах царил полумрак, а воздух всегда оставался прохладным, пахнущим старым деревом и тишиной.
Бэлла как-то заметила, перебирая книги на полке: —Здесь всегда как будто на два градуса холоднее, чем за окном. И свет лампы почему-то не рассеивает темноту, а только подчеркивает ее по углам.
Она привыкла к этой особенности жилья и не придавала ей большого значения. До той самой ночи.
Стояло жаркое лето. Окно в спальне было распахнуто, но с улицы почти не доносилось шума. Бэлла, измученная дневной жарой, спала крепко, раскинув руки, распластав по подушке свои длинные волосы.
Ее разбудило странное ощущение. Кто-то гладил ее по голове. Большая, теплая ладонь медленно, почти нежно проводила по ее волосам от виска к затылку. Затем пальцы слегка запутались в прядях.
Она проснулась от прикосновения, а не от звука. В комнате стояла полная тишина. Сердце на секунду заколотилось в груди — она жила одна. Но здравый смысл быстро взял верх. Показалось. Приснилось. Решила она и, повернувшись на другой бок, снова уснула.
На следующую ночь все повторилось. Только на этот раз ладонь была не такой нежной, а дергание за волосы — более настойчивым, даже болезненным.
Она снова проснулась, но теперь уже с испугом. Резко включила свет на прикроватной тумбочке. Взгляд метнулся по комнате — ничего. Она провела рукой по волосам, ища нитку, заколку, может, паук спустился с потолка? Но ничего не нашла. Только легкое, едва уловимое ощущение статического электричества в волосах, которое быстро рассеялось.
Она уже всерьез начала беспокоиться, списывая все на стресс или усталость. Но через пару ночей случилось то, что уже нельзя было объяснить рационально.
Она проваливалась в сон, как вдруг прямо над ухом, в сантиметре от нее, раздался низкий, хриплый, незнакомый мужской голос. Он не кричал. Он гаркнул, властно и грубо, словно отдавая приказ:
— Собери волосы! Нельзя!
Бэлла подпрыгнула на кровати, как ошпаренная. Сердце бешено колотилось, по телу пробежали мурашки. Она включила свет, схватилась за волосы, оглядывая пустую комнату. Тишина. Только за окном шумели листья деревьев.
Она рассказала мне эту историю на следующее же утро. Голос ее дрожал, но в нем было больше не страха, а шока от столкновения с чем-то абсолютно иррациональным.
— Я не чувствовал зла, — сказала она, закутываясь в свой старый халат. — Зло так не предупреждает. Это было… как одергивание. Строгое, но не злое.
Мы тогда, полушутя, полусерьезно, решили, что это самый настоящий домовой, хозяин квартиры, который выразил свое недовольство. Ему, видимо, не нравилось, что волосы раскиданы по подушке. Возможно, в его правилах был какой-то свой, древний порядок.
С той ночи Бэлла, скептик и реалист, стала перед сном аккуратно заплетать волосы в тугую косу или собирать их в пучок. Шалости невидимого соседа прекратились. В доме снова воцарился мир.
Прошло несколько месяцев после истории с волосами. Жизнь в старой квартире вошла в свою новую, спокойную колею. Бэлла привыкла заплетать на ночь косу, и больше ночных визитов не случалось. Она даже стала относиться к своему невидимому сожителю с легкой снисходительностью, как к строгому, но справедливому старику-отцу.
Однажды поздней осенью, возвращаясь с работы под холодным моросящим дождем, она заметила в нашем подъезде крошечный, дрожащий комочек. То была кошка. Вернее, котенок. Грязный, промокший насквозь, с выпирающими ребрами и огромными, испуганными глазами. Он жался к батарее, пытаясь согреться.
Бэлла прошла мимо, поднялась к себе, разделась, поставила чайник. Но спокойно выпить чаю у нее не вышло. Образ огромных, умоляющих глаз стоял перед ней.
— Черт возьми, — пробормотала она себе под нос, отрывисто вздохнув.
Она спустилась вниз, нашла в кладовке старую картонную коробку, постелила на дно тряпку и, нарезав немного курицы, которую готовила на ужин, отнесла все это несчастному созданию. Котенок сначала боялся, но запах еды пересилил страх.
Так у Бэллы появилась Муська. Название приклеилось само собой, и кошка на него охотно отзывалась. После визита к ветеринару, курса лечения и сытного кормления из заморенного существа она превратилась в изящную, грациозную кошечку с шелковистой черно-белой шерсткой и все теми же огромными, теперь уже благодарными глазами.
Муська оказалась существом тихим и нежным. Она не царапала мебель, не драла обои, а главное — была бесконечно предана своей спасительнице. Ее любимым местом стала кровать Бэллы, где она могла часами лежать, свернувшись калачиком у ее ног, тихо мурлыча.
Бэлла как-то раз, гладя ее за ухом, заметила:
— Знаешь, я думаю, наш домовой ее принял. Ничего ведь не происходит. Никаких проказ.
Действительно, в квартире царили мир и покой. Казалось, все утряслось.
Но однажды ночью случилось нечто, что заставило пересмотреть это убеждение.
Была глубокая ночь. За окном, в свете старинного фонаря, медленно падал мокрый снег, окрашивая мир в размытые желтые пятна. В комнате царил полумрак. Бэлла, утомленная долгим рабочим днем, спала под легким одеялом. Муська, как обычно, устроилась в ногах.
Бэлла уже проваливалась в глубокий сон, когда почувствовала легкий толчок. На кровать что-то запрыгнуло. Она улыбнулась во сне, не открывая глаз. Конечно, это Муська. Она часто так делала — сначала спала в ногах, а потом перебиралась поближе к хозяйке.
Она чувствовала, как маленькие, легкие лапки засеменили по одеялу. Движения были осторожными, исследующими. Вот лапки прошли по ее голени, поднялись к колену, замерли на секунду и двинулись дальше, к бедру. Затем последовала пауза, и неспешное шествие продолжилось к животу.
Бэлле стало даже смешно. Кошка вела себя так, словно проверяла, крепко ли спит хозяйка, прежде чем устроиться на ее груди — своем излюбленном ночном посту.
— Ну что, разведка окончена? — прошептала она мысленно.
Лапки тем временем добрались до ее ребер и начали медленно, аккуратно взбираться на грудь.
В Бэлле проснулся игривый азарт. Руки ее были спрятаны под одеялом. Решив подразнить питомицу, она приготовилась. Вот две передние лапки оказались прямо над ее грудью. Мгновение — и Бэлла ловко, но нежно схватила их снизу через ткань одеяла, зажав в своих ладонях.
— Ага, попалась, разведчица! — мысленно торжествовала она, ожидая знакомого возмущенного вздрагивания, попытки вырваться или хотя бы удивленного «мяу».
Но в ответ была лишь оглушительная тишина.
И лапки в ее руках… Они не были похожи на кошачьи. Они были слишком тонкими, почти костлявыми, и обдавали неестественным жаром, который пробивался даже через одеяло.
И самое главное — не было сопротивления. Не было той привычной, упругой силы, когда кошка упирается задними лапами, выгибает спину и пытается высвободиться. Лапки в ее руках просто замерли на долю секунды в полной, абсолютной статике, а затем рванулись прочь с одной-единственной целью — освободиться. Они не вырывались, а словно растворились, исчезли из ее захвата.
В ту же секунду с края кровати раздался негромкий, влажный шлепок, словно на пол упала небольшая мягкая груша.
Бэлла замерла. Все ее игривое настроение испарилось, сменившись леденящим недоумением. Она лежала с открытыми глазами, вглядываясь в потолок, медленно соображая, что только что произошло.
Это длилось несколько секунд. Затем она резко, почти машинально, повернулась и щелкнула выключателем ночника.
Теплый желтый свет залил пространство у кровати. На полу ничего не было. Никого.
Сердце ее застучало чаще. Она медленно обвела взглядом комнату, боясь увидеть что-то у кровати. Пусто.
И тогда ее взгляд упал на большое кресло в самом дальнем, темном углу комнаты.
Там, свернувшись в идеальный, пушистый клубок, крепко спала Муська. Ее бока мерно поднимались и опускались в глубоком, безмятежном сне. На ее мордочке не было и тени беспокойства. Она проспала тут, судя по всему, несколько часов.
Ледяная волна прошла по спине Бэллы. Она точно знала: за те несколько секунд, что прошли с момента шлепка, кошка физически не могла бы проделать путь от кровати до кресла, тем более — мгновенно уснуть.
Она еще раз посмотрела на спящую Муську, потом на смятую простыню у себя на груди, под которой все еще чувствовалось призрачное тепло от тех самых лапок.
На следующее утро за чаем она рассказала мне эту историю. Глаза ее были серьезными.
— Я не поймала кошку, — сказала она тихо, вращая в руках кружку. — Я поймала его. Домовенка. Он просто… решил поиграть. Или проверить меня.
— И что же ты теперь будешь делать? — спросила я, чувствуя, как по коже бегут мурашки.
Бэлла задумалась, а потом улыбнулась своей спокойной, мудрой улыбкой.
— А ничего. Он не сделал ничего плохого. Просто напомнил, что он тут есть. И, знаешь, в этом даже есть какая-то странная забота. Как будто он не дает мне заскучать. Мы просто соседи. Я, кошка и он. Уживемся как-нибудь.
Прошло почти два года с тех пор, как Бэлла поселилась в той старой квартире. За это время она привыкла к ее прохладе и полумраку, к скрипу половиц по ночам и к своему невидимому сожителю. Их соседство стало чем-то вроде негласного договора: она уважает его правила, а он не причиняет ей беспокойства. Муська выросла в ленивую, упитанную кошку, чьим главным занятием был сон на любом мягком месте, которое удавалось занять.
Но однажды зимним вечером что-то изменилось.
Бэлла вернулась с работы уставшей и немного раздраженной. День выдался сложным, и мелкие неурядицы преследовали ее одна за другой. Она зажгла свет в прихожей, и ее встретила привычная тишина. Муська, лениво потянувшись, вышла из комнаты, чтобы потереться о ее ноги.
— Здравствуй, пушистик, — провела она рукой по спине кошки.
Она прошла на кухню, поставила чайник и, пока он закипал, решила проветрить комнату. Открыв форточку в спальне, она почувствовала резкий зимний воздух. Было что-то тревожное в этой ночи — ветер гудел в телевизионных антеннах на крыше, и его завывание звучало тоскливо и одиноко.
Закрыв окно, она вернулась на кухню, заварила чай и устроилась за столом с книгой. Но читалось плохо. В голове крутились мысли о работе, а по телу разливалась неприятная, нервозная усталость. Даже Муська, свернувшаяся калачиком на соседнем стуле, казалась более беспокойной, чем обычно, и временами подергивала во сне ухом.
Бэлла допила чай, помыла кружку и решила лечь спать пораньше. Ночь обещала быть неспокойной, и ей хотелось поскорее забыть этот день.
Она приняла душ, заплела на ночь привычную тугую косу, погасила свет и легла под одеяло. Комната тонула во мраке, лишь бледный отблеск уличного фонаря ложился на паркет длинным дрожащим прямоугольником.
Она лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к звукам дома. Где-то над потолком скрипнула половица. Пропел автомобиль на улице. Ветер все так же завывал за стеклом. Но сквозь эти привычные шумы стало проступать что-то другое.
Сначала она не могла понять, что именно. Это был едва уловимый звук, скорее ощущение, чем реальный шум. Тихий, мерный скрежет. Будто где-то очень близко, прямо в стене, кто-то точил нож о камень.
Она приподнялась на локте, затаив дыхание. Звук стал чуть явственнее. Он доносился не из стены, а из угла комнаты, из того самого, где стояло старое бабушкино кресло — массивное, с высоко спинкой и темной, потрескавшейся кожей.
Бэлла медленно выдохнула. Нервы. Просто нервы и усталость. Она снова легла, повернувшись на бок спиной к тому углу, и натянула одеяло повыше.
Но звук не утихал. Он настойчиво скребся в сознании, ровный, монотонный, неумолимый. Точило, точило, точило…
И вдруг к звуку добавилось новое ощущение. Она почувствовала на себе взгляд. Кто-то смотрел на нее из темноты. Не просто смотрел — впитывал, изучал, буравил спину тяжелым, неотрывным вниманием. Спина заныла от напряжения.
Муська, спавшая у ее ног, внезапно подняла голову. Ее глаза, отражая тусклый свет, загорелись в темноте двумя зелеными угольками. Она смотрела в тот же угол, ее тело напряглось, а из горла вырвалось низкое, предупреждающее ворчание, которое Бэлла раньше никогда от нее не слышала.
— Тихо, Муська, — прошептала Бэлла, но кошка не реагировала. Ее шерсть встала дыбом.
Страх, холодный и липкий, пополз по коже. Это было уже не похоже на прежние шалости. В воздухе висела непонятная, но явная угроза. Точило, точило, точило… Будто готовилось что-то неотвратимое.
И тогда Бэллу осенило. Она вспомнила старую примету, о которой когда-то читала — если домовой начинает точить что-то по ночам, он чувствует приближение беды и пытается предупредить хозяев. Или подготовиться.
Она резко села на кровати. Сердце колотилось где-то в горле. Звук тут же прекратился. Ощущение взгляда исчезло. Муська, фыркнув, успокоилась и снова улеглась.
В комнате снова была только тишина, нарушаемая завыванием ветра.
Но Бэлла уже не могла уснуть. Она включила свет и сидела, обхватив колени, пытаясь понять, что бы это могло значить. Она перебирала в уме все возможные варианты — от банальной протечки трубы до чего-то более серьезного. Беда… Какая беда?
Она встала, прошлась по квартире, проверяя краны, газ, щелкая выключателями. Все было в порядке. Но тревога не отпускала, сидя холодным камнем под ребрами.
Она вернулась в комнату, села в кресло напротив той самой кровати и смотрела в темный угол, ожидая, что звук вернется. Но ничего не происходило.
Под утро она все же задремала, сидя в кресле, укрытая пледом.
Утром, почувствовав себя разбитой, но более спокойной, она собралась на работу. Выходя из квартиры, она по привычке повернулась и сказала в пустоту:
— Спасибо за предупреждение. Я буду осторожна.
Целый день она ходила настороже, ожидая подвоха. Но день прошел на удивление гладко. Все неприятности остались вчерашним днем. К вечеру она уже почти убедила себя, что все это были игры ее уставшего воображения.
Она возвращалась домой, поднималась по лестнице и уже вставляла ключ в замочную скважину, как вдруг ее телефон разрывисто завибрировал в кармане. Она вздрогнула от неожиданности, выронив ключи.
Подняв их и наконец открыв дверь, она вошла в прихожую и посмотрела на экран. Это было сообщение от соседки сверху, с которой они иногда пересекались в магазине.
«Бэлла, здравствуйте! Вы дома? У нас тут ЧП, трубу прорвало, пока ехал сантехник, немного залило этажом ниже. У вас все в порядке? Воды к вам не протекло?»
Бэлла замерла на пороге. Она обвела взглядом прихожую, коридор, заглянула в комнату. Повсюду было сухо. Никаких следов потопа.
Она медленно выдохнула и ответила, что у нее все в порядке.
Она стояла посреди комнаты, и по телу у нее бежали мурашки. Прорвало трубу этажом выше. Вода залила соседей снизу. А ее квартира, зажатая между ними, осталась нетронутой. Чудом.
Она подошла к тому самому креслу в углу и положила ладонь на прохладную кожу.
— Значит, так, — тихо сказала она. — Ты не беду точил. Ты оборону готовил. Спасибо.
В тот вечер она поставила в угол на маленькое блюдечко кусочек свежего хлеба, щедро посоленный. Наутро блюдечко было пусто.
Время шло, и странное соседство стало для Бэллы привычным фоном жизни. Она уже не вздрагивала от необъяснимых звуков, а скорее прислушивалась к ним, как к языку, на котором с ней говорит сам дом. История с прорванной трубой окончательно убедила ее в том, что невидимый сожитель настроен не враждебно. Между ними установилось хрупкое, молчаливое перемирие, основанное на взаимном уважении.
Она теперь всегда оставляла на ночь на кухонном столе что-нибудь небольшое — печенье, кусочек сыра, горбушку хлеба. И еда всегда к утру исчезала. Это стало ритуалом, знаком благодарности и признания.
Однажды поздней весной Бэлла вернулась домой не одна. С ней был молодой человек по имени Артем. Они познакомились на курсах испанского языка, и между ними зарождалось что-то большее, чем просто дружба. Артем был полной противоположностью Бэлле — светловолосый, голубоглазый, открытый и немного бесшабашный. Он был из тех, кто верил только в то, что можно потрогать руками.
В тот вечер они готовили ужин вместе на маленькой кухне Бэллы. Артем громко смеялся, рассказывая забавные истории с работы, и его смех казался инородным телом в тихой, погруженной в себя атмосфере квартиры. Муська с неодобрением наблюдала за ним со своего кресла.
После ужина они перешли в комнату, устроившись на диване. Артем обнял Бэллу, она прижалась к его плечу. В комнате царил приятный полумрак, пахло готовленной едой и свежестью из открытой форточки.
— У тебя тут очень… уютно, — сказал Артем, оглядываясь. — Спокойно как-то. И прохладно, несмотря на жару на улице.
— Да, — улыбнулась Бэлла. — Дом старый, стены толстые. Здесь свой микроклимат.
Он наклонился, чтобы поцеловать ее, и в этот момент на книжной полке с грохотом упал тяжелый том в кожаном переплете. Книга рухнула на пол, едва не задев торшер.
Бэлла вздрогнула и выпрямилась. Сердце забилось часто и тревожно. Она знала, что эта книга стояла плотно, зажатая другими, и просто так упасть не могла.
Артем рассмеялся.
— Вот это да! Наверное, сквозняк. Или твоя кошка решила похулиганить.
Он обернулся искать Муську, но та мирно спала на своем месте, даже не пошевелившись.
— Не обращай внимания, — тихо сказала Бэлла, но внутри у нее все сжалось.
Она почувствовала ощущение — тяжелый, неодобрительный взгляд со стороны темного угла комнаты. Воздух стал гуще, холоднее. В доме воцарилась напряженная, звенящая тишина.
Артем, ничего не замечая, снова попытался ее обнять.
— Что-то стало прохладно, правда, — заметил он. — Может, закроем форточку?
В тот же миг на стене прямо напротив них резко качнулась и заходила ходуном большая картина в массивной раме. Казалось, вот-вот она сорвется и рухнет на пол.
Артем замер с широко раскрытыми глазами.
— Что это?! Землетрясение?
Бэлла молча покачала головой. Она смотрела в тот самый угол, откуда, как ей казалось, исходило невидимое давление. Она понимала. Ей было и неловко, и страшно, и даже чуть смешно.
Артем встал, подошел к картине и поправил ее.
— Странно… Крюк вроде надежный. И ветра нет…
Он не успел закончить фразу, как с кухни донесся оглушительный лязг и звон разбивающегося металла. Казалось, кто-то швырнул на пол всю стопку сковородок.
Артем побледнел.
— Там кто-то есть?!
Он бросился на кухню, и Бэлла, сжавшись от предчувствия, последовала за ним.
На кухне царил хаос. С полки упала и каталась по полу большая чугунная сковорода. Рядом валялась крышка от кастрюли. Все остальное стояло на своих местах. Никого.
Молодой человек стоял посреди кухни, растерянно оглядываясь. На его лице читались сначала испуг, а затем медленное, растущее недоумение.
— Бэлла… Что это такое? — спросил он тихо. — Ты не сказала, что у тебя… мыши? Или крысы? Такие, которые сковородки кидают?
Она посмотрела на него, на его искреннее замешательство, и вдруг ее прорвало. Она рассмеялась. Это был нервный, сбивчивый смех, в котором смешались и напряжение, и облегчение.
— Нет, Артем, — выдохнула она, утирая слезы. — Это не мыши.
Она посмотрела в дверной проем, ведущий в комнату, и добавила почти шепотом:
— Это он. Хозяин. Он, кажется, тебя не одобряет.
Артем уставился на нее, не понимая. Потом его взгляд стал медленно менять выражение — от растерянности к недоверию, а затем к легкой усмешке.
— О чем ты? Какой хозяин? Домовой, что ли? — он фыркнул. — Бэлл, да ладно тебе. Наверное, просто сквозняк какой-то сильный, или дом проседает. Старые дома всегда так…
Но в его голосе не было прежней уверенности. Он снова оглядел кухню, и его взгляд задержался на одинокой сковороде, лежащей в центре пола, как будто ее специально туда положили.
Бэлла вздохнула. Она поняла, что объяснять бесполезно. Она наклонилась, подняла сковороду и поставила ее на стол.
— Знаешь, Артем, — сказала она мягко. — Мне кажется, тебе лучше пойти. Сегодня что-то неспокойно здесь.
Он смотрел на нее, и в его глазах читалась обида и полное непонимание.
— Ты выгоняешь меня из-за какого-то сквозняка?
— Не из-за сквозняка, — покачала головой Бэлла. — Поверь мне. Давай просто встретимся завтра, в кафе, и я все тебе объясню. Ладно?
Он еще немного постоял, молча, затем пожал плечами, сдаваясь.
— Хорошо. Как скажешь. Странный какой-то вечер.
Она проводила его до двери. Он ушел сбитый с толку и немного задетый.
Бэлла закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и зажмурилась. В квартире царила абсолютная тишина. Напряжение ушло. Воздух снова стал обычным, комнатной температуры.
Она прошла на кухню. Сковорода стояла на столе. Крышка от кастрюли лежала рядом. Она убрала все на место.
Потом она зашла в комнату. Картина видела ровно. Книга лежала на полу. Она подняла ее и аккуратно поставила на полку.
Затем она подошла к креслу в углу и села в него, смотря в пустоту.
— Ну что? — тихо спросила она. — Доволен? Справился с угрозой?
В ответ из глубины комнаты донесся едва слышный, похожий на дребезжание старой проводки звук. Он длился всего секунду и был похож на самодовольное урчание.
Бэлла покачала головой, но на ее губах играла улыбка.
— Ревнивый старикашка. Ладно уж. Спи спокойно.
На следующее утро на столе рядом с пустым блюдечком лежал маленький, высохший лавровый лист. Как печать одобрения.