Расшифровать таинственные письмена. Дойти до сути секретного кода. Овладеть каким-нибудь непостижимым искусством. Боевым искусством — причем, чего уж мелочиться, сразу самым жестоким и кровавым из единоборств. Что и делает московский нейробиолог и левша. Его историю про погружение в муай тай — тайский бокс — облек в литературную форму шеф-редактор «РП» Игорь Мартынов. Тут будет много киков и клинчей.
Пролог
«Как ты можешь понять себя, если ни разу не дрался?» Лучше не скажешь, чем сказал старина Чак.
Есть жизнь, а есть — быть живым. И если жизнь — это дыхание, еда, сон, то быть живым — значит выйти за рамки простых потребностей. Тогда мир движется в такт магической мелодии и ты ее слышишь, ты чувствуешь ритм Вселенной, которая тебя не просто окружает, но обволакивает… Быть живым — это значит пить чай на краю чарующей пропасти. Быть живым — значит улыбаться и ловить в ответ улыбку случайной спутницы. Быть живым — это то, что не является абсолютной необходимостью. Это как восьмая нота, когда все партии расписаны на семь. Так устроен человек, что всю дорогу его свербит желание — точнее, одержимость — искать и исследовать тьму, чтобы по-настоящему оценить свет.
Вот, вкратце, почему однажды поздним вечером я, дипломированный нейробиолог («Латерализация функций головного мозга левшей» — мой диплом), оказался с руками, замотанными бинтами, возле ринга стадиона Лои Кро в Чиангмае, готовясь выйти на бой. Можно играть в карты, можно играть в футбол, но в муай тай не играют. Это самое жестокое и самое эффективное боевое искусство в мире. До моего боя все схватки завершились нокаутами. На тонких плетеных матах рядом с рингом пластались, корчась от боли, тела. Это были тайские бойцы — победители и побежденные, — приходившие в себя после убоительных поединков. Выглядели они не слишком живенько.
Мой бой был главным событием вечера. Большинству зрителей-тайцев я вряд ли нравился: иностранец — «фаранг», — выходящий на ринг против их соотечественника в том виде единоборства, который всецело принадлежит им.
В толпе были и туристы, в том числе знакомые бэкпекеры, пришедшие поддержать меня.
Среди зрителей был и тайский мафиози: тренер показал мне его. Сплошь в татуировках, с выразительными шрамами на лице и с девушкой в бикини под рукой, он бесстрастно изучал меня, пока я готовился к выходу на ринг. На той неделе в Чиангмае произошла перестрелка. Местного жителя нашли в паре кварталов от моего хостела с пятнадцатью пулями в теле. Ему прострелили лодыжки, колени, грудь, а затем пулями прочертили линию поперек лба. Мафиози не сводил с меня безжизненного взгляда, и я подумал: не причастен ли он к тому убийству?
И ответил ему таким же мертвым взглядом.
Бой, предшествовавший моему, завершился внезапно. Мимо меня провели одного из бойцов. Кровь из глубокой раны над глазом — очевидный результат удара локтем — капала на бетонный пол. По крайней мере, я точно не собьюсь с пути к рингу: нужно просто следовать за кровавым следом.
Позади месяц тренировок. И несколько лет хаотичных скитаний. Был момент, когда вместо института нейробиологии, куда меня распределили, я оказался на распутьях Юго-Восточной Азии. Пыльная Мьянма… Размеренный Лаос… Бананово-лимонный Сингапур… И, конечно, Таиланд — но на курортном Пхукете я очень скоро заскучал и начал, сперва просто из любопытства, брать уроки тайского бокса. Как вдруг понял: я хочу биться на ринге. По-настоящему. Не на курорте, а там, где проводят настоящие бои.
Вообще-то я человек мирный. Веселый. Легкий на подъем. У меня есть привычка, когда я в хорошем расположении духа, а такое бывает часто, напевать себе под нос. Я мог бы объяснить свое желание драться тем, что люблю науку, красоту и искусство. Тем, что я, левша, изучаю на себе в боевых условиях, как на подопытном, латерализацию головного мозга — пока этот мозг не отшибли хай-киком. Но такое объяснение не убеждает даже меня самого…
…Тренер хлопает по плечу. Пора выходить на сцену.
За месяц до боя. Тренировка
Я вышел из аэропорта бочком, избегая навязчивых зазывал такси. Остановил пустое сонгтео. «Клуб “Муай тай”?» Водитель о таком не слышал. Куда-то долго звонил, что-то спрашивал, и наконец мы тронулись. Но приехали явно не туда. «Что это?» — спросил я водителя. Мы остановились в недрах какого-то узкого, ухабистого переулка. Бродячие собаки тут же обнюхали и пометили колеса сонгтео. Ряд закрытых витрин магазинов, из висячих горшков хаотично свисают тропические растения — в этом запустении обнаружилась арка, и водитель повел меня туда. Из арки мы вышли в просторное помещение, в центре которого стоял ринг муай тай, над ним — крепкая металлическая конструкция с прожекторами и колонками. Не тот стадион, куда я изначально хотел попасть, но выглядело вполне аутентично. Водитель жестом велел мне подождать, а сам отправился на поиски кого-то под трибуны. Я тем временем залез на ринг: ну вот, меньше получаса в Чиангмае, а уже стою на настоящем ринге. Водитель окликнул меня и провел в тесную комнатку, которая оказалась главным офисом. Внутри меня представили пожилому тайцу. Присутствовали также его жена и дочь. Дочь свободно говорила по-английски и сказала, что ее папа вообще-то главный юрист Чиангмая, но подрабатывает организатором боев муай тай. «Рат-сиа (Россия по-тайски), будем тренировать тебя здесь», — сказала она. «Кто будет меня тренировать?» — спросил я, с опаской глянув на ее тщедушного папу. «У нас лучший тренер в Чиангмае, — заверила девушка. — Чемпион Лумпини». Но, уловив мои сомнения, улыбнулась: «Раньше он работал в зале Charn Chai Muay Thai. Но его поймали на наркотиках, теперь он не может найти работу. Мой папа — единственный, кто дает ему работу. Но он все равно лучший тренер в Чиангмае. И дешевый». Тут я оживился: «Насколько дешевый?» — «Шесть тысяч бат за месяц, — сказала она. — И призовые оставляете себе. Тренировки индивидуальные — один на один — два часа каждое утро. Начало в десять часов».
Я вышел на улицу и замер на мгновение, впитывая шум и суету. Мимо проезжали скутеры и тук-туки, сигналя друг другу и потенциальным клиентам. Мелькнула полоска обнаженной кожи — мимо промчалась на ярко-желтом скутере милая наездница, ее маечка развевалась на ветру. Я чувствовал запах застоявшейся воды, выхлопных газов и ароматов стритфуда. В первом же попавшемся хостеле для бэкпекеров снял комнату на ночь в двенадцатиместном дормитории. Хостел был забит под завязку молодыми путешественниками; место дышало энергией, отовсюду доносились голоса, говорящие на разных языках, с разными акцентами. Скоро сложилась компания: белый южноафриканец Ричард, австралиец Энтони, девушка из Швейцарии Эмма и я — мы отправились на легкую и совершенно бесцельную прогулку по старому городу.
Описывать Таиланд проще всего методом «от противного». Представьте серьезных мужчин, делающих серьезные дела с серьезными лицами; целеустремленно спешащих решительной походкой куда-то в неведомое, перекрыв доступ кислорода к мозгу посредством шейных удавок. Представьте неприступных женщин с этим их брезгливым отношением к искренности и непосредственности, с отстраненным холодным взглядом, как у Герды из «Снежной королевы»… Так вот, Таиланд — полная противоположность. Здесь все движется в ритме и со скоростью жизни, здесь находят время для разговоров и неспешных удовольствий. Это место, где люди не боятся общаться друг с другом, замечают друг друга. «Может, выпьем сегодня вечером?» — предложила Эмма. «Конечно!» — Мне понравилась идея. Солнце село на западе, огни зажигались по всему Чиангмаю, мы заказали пива и чокнулись бокалами. Отбрось сомнения, тебе позволено жить. Тропический ливень забарабанил по жестяной крыше как раз в тот момент, когда бар закрывался на ночь. Эмма обняла меня для быстрого поцелуя под теплым дождем, когда мы вчетвером побрели обратно в хостел. Я шел рядом с Эммой, мы специально касались друг друга плечами и говорили о всякой всячине. Есть период в жизни молодого человека, когда он совершенно неуязвим. Неуязвимый, непогрешимый — он уверен, что будет жить и царствовать во всей Вселенной вечно. Смерти для него не существует. Скажите ему, что невозможно поднять Землю, — он не поверит. Скажите ему, что не каждая женщина на планете хочет его, — он не поверит. Скажите ему, что есть другие мужчины, еще более неуязвимые и непогрешимые, чем он, — он не поверит ни за что. Такова трагедия молодости. Таково ее счастье.
…В 10:00 я был на ринге, где меня ждал старик. «О, нет!» — внутренне сокрушился я. Этот парень слишком стар, чтобы спарринговать со мной. Ну никак не мог он быть чемпионом-тренером, которого мне обещали… «Савади-кап», — сказал я, почтительно поклонившись. «Твой тренер приезжать три дня», — сказал старик на ломаном английском. «Он приехал драться Бангкок. Вернуться Чиангмай три дня. Сегодня я тренировать», — сказал старик. На самом деле я даже обрадовался возможности неспешно втянуться в тренировки с пожилым тренером. О, как же я заблуждался! Старик оказался абсолютным психопатом. Занятие началось с пробежки по периметру стадиона. Затем пятнадцать минут прыжки через скакалки, потом еще пятнадцать — удары по тяжелому мешку. После мешка я уже истекал потом. К влажности в Таиланде невозможно привыкнуть. Я терял воду быстрее, чем мог восполнить. «Рат-сиа, на ринг!» — хрипло скомандовал старик. Пришло время заняться делом. «Дело» состояло из бесконечных ударов ногами по толстым пэдам, без всякого внимания к технике ударов. Между раундами старик заставлял меня ложиться в центре ринга и напрягать мышцы, а сам остервенело лупил по каждому сантимет-ру моего тела, до которого мог дотянуться. Затем заставлял отжиматься и качать пресс. Затем снова удары ногами. «Муай тай, тебя бить, тебя лупить!» — орал старик, всаживая удар ногой в мое левое бедро. Два часа тянулись как вечность. В конце занятия старик достал бутылку с прозрачной мазью для боксеров и втер ее в мышцы моих ног. Мазь адски жгла. «Капкункап», — поблагодарил я. «Завтра в десять», — хрипло бросил старик. Вернувшись в хостел, я зашел в душевую и встал под душ полностью одетым. Не хотелось в этом признаваться, но я был близок к срыву… Ноги страшно опухли и дрожали. «Вот же садюга!» — простонал я, раздеваясь и осматривая бедра и торс, сплошь покрытые кровоподтеками. А это всего лишь первый день.
Спарринг
Я человек с кодексом. С жизненным кредо. У меня есть правила жизни, бережно хранимые где-то там, в спутанных нейронах головного мозга. Слова, робко написанные ребенком в ученической тетради, со временем врезались в самую душу и задают направление. Без кодекса легко заблудиться. Я заметил, что все больше людей моего поколения — миллениалов — машинально бредут по жизни, уставившись в пятки впереди идущего. Мир велик, в нем есть место для каждого, надо только иметь смелость поднять глаза и идти своей дорогой. Смелость — вот основа жизни и основа моего кредо. Смелость мыслить независимо, говорить независимо, ставить под сомнение вообще все. Смелость любить и смелость защищать свою любовь. Как, наверное, и у многих мужчин, мой кодекс строится на сочетании двух сугубо мужских добродетелей: агрессии и нежности. Одни считают, что лучше выглядеть агрессивным снаружи, таить внутри свою мягкую, нежную душу, раскрывая ее только близким. Я же уверен, что лучше поступать наоборот: быть мягким и нежным внешне, но нести внутри себя яростную агрессию, которую являешь миру, когда кто-то угрожает твоим любимым, твоей любви.
…«Рат-сиа, на ринг!» — хрипло скомандовал старик. Я кивнул, пролез под канаты и приготовился к атаке на свое изувеченное тело, но заметил синяки и кровоподтеки на предплечьях старика и не смог сдержать самодовольной ухмылки: вчера я старался бить по пэдам изо всех сил. Я хотел, чтобы садисту-старику тоже доставалось, чтобы он не укрылся от возмездия. И я преуспел больше, чем предполагал: сегодня вместо работы по пэдам старик заставил нас заниматься клинчем. Клинч в муай тай — важная часть боя, отличающая этот спорт от обычного кикбоксинга. Когда бойцы сходятся в муай тай вплотную, рефери не разводит их. Им разрешено бороться — в клинче используют колени, локти, броски. Клинч — очень опасная часть боя. Смысл в том, чтобы завести руки за голову противника, упершись локтями в его ключицы. Из этой позиции можно пригнуть противника, поставить его в положение, удобное для ударов коленом по корпусу и лицу. Можно также бросать его на пол, зарабатывая очки. Тайцы не уважают бойца, не умеющего работать в клинче, — а у иностранцев традиционно с этим проблемы. Мы с тренером сошлись в центре ринга, кряхтя и пыхтя, борясь за контроль. Не все решает в клинче сила. Сила важна, конечно, но главное — умственная гибкость: способность хладнокровно оценивать ситуацию, умение чувствовать, где расположен вес и какова инерция твоего тела и тела противника. Клинч — это как игра в боевые шахматы, где вместо фигур — реальные слоны, кони и пехотинцы-пешки. После минуты сплетений и разъединений я наконец занял нужную позицию и потянул старика за шею так, что, если б он продолжил сопротивление, она бы точно сломалась. Старик сдался и рухнул на канвас. Но тут же вскочил и нанес мне удар коленом в травмированные ребра. В клинче по этикету принято бить внутренней стороной бедра, а не острием колена — но мой тренер сейчас не особенно заботился об этикете. Удар был хорош, и я скривился от боли. Клинч — дело очень интимное. Ты используешь голову как мощный инструмент, чтобы давить на противника, и часто твоя щека прижимается к его щеке. В такой близости слышится каждый болезненный вздох, каждый отчаянный стон. Клинч — хороший барометр истинного состояния противника, ведь он не может скрыть положение дел, а «покерное лицо» — критически важный элемент боевых искусств. Я ответил старику ударом колена и почувствовал, как весь воздух ушел из его легких. Он попытался использовать инерцию удара, чтобы бросить меня на пол, но я был к этому готов и вырвался, использовав его же инерцию, чтобы завести руки ему под мышки, поднять в воздух и снова швырнуть на канвас. Я был доволен собой. Но тут старик скомандовал мне лечь на ринг и принялся молотить меня пэдами, медболом, коленями. Когда атака наконец прекратилась, я свернулся калачиком на полу, пытаясь прийти в себя. У меня кружилась голова от задержки дыхания. Я успевал украсть пару крошечных вдохов между ударами, словно потягивая воздух через соломинку, но этого было мало. Тело стало красным. Торс выглядел так, будто я обгорел на солнце. Ноги распухли. Но я нашел силы улыбнуться и сказать: «Капкункап».
…Вечером мы с Эммой пошли на стадион посмотреть бои. Как зрелище муай тай, возможно, самая эффектная боевая дисциплина. Гибкие и мощные, атлеты двигаются и как бы танцуют друг с другом, тщательно выдерживая, сокращая или увеличивая дистанцию, как два магнита с разноименными полюсами, притягиваемые друг к другу. Обнаженная кожа, бескомпромиссное насилие, ревущая толпа: в жаркие, влажные ночи по всему Таиланду проходят сотни, а может, и тысячи боев. Первый раунд был осторожным: воины, на вид лет пятнадцати, прощупывали друг друга, флиртуя с дистанцией и нанося скользящие джебы и удары ногами. Второй раунд был яростным. Они сошлись в центре ринга, и один из бойцов рубанул противника локтем по виску. Кровь хлынула на канвас, и я заметил, что Эмма сжала пиво так сильно, что я подумал, бутылка лопнет. Рефери вмешался и остановил бой. «Это ужасно! — воскликнула Эмма, багровея. — Это отвратительно!» Она резко повернулась ко мне: «Как ты можешь спокойно смотреть на это?!» Я задумался. «Для них это нормально, — сказал я, указывая на тайцев-зрителей. — Они выросли на этом. У них другой взгляд». — «Но ведь дерутся дети!» — воскликнула Эмма. «Ну, вообще-то эти парни уже вполне взрослые. Тайцы начинают драться лет в шесть-семь». Эмма посмотрела на меня с ужасом. «Это лучшее время для обучения боевым искусствам. В шесть-семь лет они могут спарринговать по четыре-пять раз в неделю, потому что бьют еще недостаточно сильно, чтобы травмировать друг друга. Они набираются опыта, учатся думать и замедлять бой — критически важные вещи, которым крайне сложно научиться в зрелом возрасте». Мне очень хотелось объяснить Эмме красоту того, что она видела. Я говорил про мужество и смелость, которые необходимы, чтобы перешагнуть канаты и встретиться взглядом с противником… Бой — это нечто неизмеримо большее, чем просто драка… «Тайцы знают о боях намного больше нас и точно понимают, что делают, выпуская детей на ринг».
И как бы в подтверждение моих слов на следующий бой вышли бойцы лет семи. Эмма громко простонала… Бой закончился довольно быстро тем, что одного из мальчиков загнали в угол градом диких ударов. Рефери вмешался и остановил поединок, улыбаясь и болтая с юными бойцами. Руку победителя в крошечной перчатке подняли под рев толпы.
…Наутро, в десять, тренировки продолжились. Теперь меня тренировал Аме — чемпион Лумпини. «Техника, — сказал он, выходя со мной на ринг, медленно и плавно жестикулируя руками. — Сабай, сабай». Расслабься. Напряженность в бою только вредит. Скованность имеет тот же эффект, что и перекачанные мышцы: замедляет тебя. Боевые искусства — это про мощь, но важно отметить, что между силой и мощью есть огромная разница. Формула мощности: масса × скорость в квадрате. Главное, конечно, то, что часть уравнения, связанная со скоростью, умножается сама на себя. Опытные бойцы тренируются ради скорости, а быть быстрым — значит быть расслабленным.
Эти слова тренера я слышал каждый день. Аме обрадовался, обнаружив, что я хоть и левша, но в бою амбидекстр — одинаково владею обеими руками. Аме посвятил кучу занятий обсуждению комбинаций, которые я могу использовать, чтобы вынудить противника защищаться с одной стороны и внезапно ударить его с другой. В европейском боксе левшей долго считали неудобными соперниками, еретиками ринга. Левша, он же «southpaw», сбивает привычную геометрию ударов, ломает схему. Это словно играть в шахматы, где конь вдруг ходит не буквой «Г», а буквой «Ж».
Не без гордости я поделился с тренером своим научным открытием: из-за распределения энергии между полушариями у левшей быстрее, чем у правшей, включается агрессия. И дольше затухает.
Мы тренировались, спарринговали и учили тактику боя. Я понял, что я — боец прессинга. Я постоянно иду вперед. Не могу долго стоять на месте или отступать. Парадоксально, но мой агрессивный стиль развился из того внимания, которое я уделял на тренировках защите. Если вы понаблюдаете за тренировкой по боевым искусствам, вы увидите, что почти 99% занятий посвящено атакующим действиям. Бойцы любят бить. Львиную долю времени они тратят на отработку комбинаций, ударов руками, ногами, локтями, коленями и т.д. По-моему, это не только уводит от самой сути и цели самообороны, но и далеко не лучший способ подготовки к профессиональному бою.
Драка — страшное дело. В реальности еще страшнее, чем в голливудских фантазиях. Невозможно переоценить влияние адреналина на организм в боевой ситуации. Реакция «бей или беги» — мощный инструмент выживания. Следует сюда еще добавить реакцию «замри», которую также может спровоцировать адреналин. Есть два вида замирания. Первый — сродни тому, как человек, инстинктивно пытаясь спастись, прикидывается мертвым перед хищником. Хороший способ для бойца использовать это знание и заставить противника замереть во время боя — громко закричать на него. Так хищники рычат или вопят, заставляя добычу замереть или замешкаться. Эту технику часто использовал Мухаммед Али. Еще одна причина, по которой человек замирает, — «паралич анализа», когда мозг переходит в гиперрежим и подбрасывает лобной доле так много вариантов действия, что тело немеет, запутавшись в нерешительности. В этом отношении боец, отточивший и отработавший восемь или десять простых боевых движений, может быть более эффективным в момент высокого стресса, чем боец, изучивший и отработавший сотни разных приемов. Еще одно важное воздействие адреналина — отключение мелкой моторики. Вы не сможете, например, завязать шнурки, будучи в состоянии «бей или беги». Именно по этой причине многие замысловатые стили боя, такие как айкидо, неэффективны в реальном бою. Движения в муай тай — всецело грубая моторика, движения, которым приток адреналина только помогает.
Цель боевой подготовки состоит в том, чтобы научиться контролировать реакции тела на адреналин. Эффективная боевая подготовка должна воспроизводить стресс реальной ситуации жизни или смерти. Почему тренировка атаки — не лучший способ подготовиться к бою? Потому что, как я уже говорил, драка — это страшно. Если боец не перепрограммировал реакцию «бей или беги» на «бей», то независимо от того, сколько атакующих тренировок он провел, он инстинк-тивно будет прятаться и уклоняться от ударов, когда придет время драться по-настоящему. Человеческое желание выжить настолько сильно, что потребность в безопасности и защите легко перевесит годы упорных атакующих тренировок. Как только бой начинается, многие бойцы чувствуют, что их мозг работает только в одном направлении: как бы предугадать движения противника, чтобы защититься и избежать травмы или нокаута. Инстинктивный страх парализует волю в разгар боя. И поражение неизбежно.
Как перепрограммировать мозг? Вместо того чтобы неистово что-нибудь дубасить на тренировках, я прошу своих тренеров надеть перчатки и щитки и атаковать меня. Я не буду бить в ответ, так что это не спарринг. Таким образом я практикую защиту. В конце концов, главная цель боевых искусств — самозащита. Какой смысл в умении проводить идеальную атакующую комбинацию, если тебя уже вырубили, убили, а тело отнесли домой на ужин? Я тренировал свою защиту до такой степени, чтобы она стала инстинктивной. Когда придет время боя, я смогу контролировать адреналин.
…«Рат-сиа, ты готов, — сказал мне тренер Аме. — Ты готов к настоящему бою. Пора».
Вернувшись в хостел, я обнаружил, что кровать Эммы пуста и ее рюкзака нет на месте. Она улетела куда-то на другой континент. Мы даже не успели попрощаться, но так часто бывает. Люди приходят и уходят.
Бой
Толпа подбадривала нас, когда мы танцевали ритуальный танец перед боем. Туристы болели за меня, поднимая пиво в мою сторону, но и многие тайцы выкрикивали мне что-то ободряющее. Тренер достал капу из-за уха, и я вцепился в нее зубами. Рефери рубанул рукой в центре ринга, музыка заиг-рала снова.
— Первый раунд, — объявил комментатор. Толпа взревела в одобрении. Мы пошли навстречу друг другу. Я протянул левую перчатку, он коснулся ее своей в знак уважения, и мы отступили. Пора драться.
Тайский боец сразу нанес мощный круговой удар ногой, целясь мне в голову. Я блокировал его предплечьями и ответил таким же хай-киком, вложив в него всю силу. Два звонких шлепка эхом разнеслись по стадиону, и толпа взревела. Все были на ногах! Я наступал с максимально возможным бесстрашием, опустив руки вдоль тела и насмешливо глядя на тайца: это все, на что ты способен? Он отступил к канатам, сохраняя дистанцию для джеба. На самом деле, он нанес невероятно мощный удар, которого я не ожидал от него — невысокого и коренастого. На мне не было никаких щитков на голенях. Никакой защитной экипировки. Единственное, что могло помешать кулаку, локтю или колену нанести сокрушительный удар по моему лицу, — моя подготовка. Все было по-настоящему. Я тут же попытался сократить дистанцию, войти в клинч, но таец ловко ушел в сторону, чтобы не оказаться прижатым к канатам. Он пока не хотел клинча и ответил еще одним тяжелым ударом правой голенью в мою голову, который я снова блокировал предплечьем. Эти удары оставляют глубокие синяки. Но в тот момент я ничего не чувствовал, я шел вперед, стараясь загнать его в угол, однако таец был хитрым парнем и контратаковал, нанося удары, направленные прямо в мою голову. Я блокировал и пытался пробиться сквозь этот шквал, но он очень ловко завершил серию потрясающим правым прямым в челюсть, чем застал меня врасплох. Пол и потолок на полсекунды смешались, но я быстро пришел в себя. Ухмыльнулся и жестом предложил сопернику попробовать ударить еще раз. Я опустил перчатки и уклонился влево и вправо, избежав следующих ударов, что заставило его прекратить атаку. Он отступил. Смеясь ему в лицо и преследуя его, я показывал сопернику, что мне нравится, когда меня бьют. Пусть решит, что он попал на безумца. Парень был хорош, без сомнений… Он был опытным бойцом… Но он слишком поспешно и рискованно выложился в серии мощных ударов. Я был спокойнее, расслабленнее и диктовал ход боя. Мне нужен был всего один чистый удар. Только один. И это случилось в третьем раунде… Я опустил руки и жестом предложил сопернику подойти ближе и ударить меня. Он начал медленно приближаться, и в этот момент я перешел в левостороннюю стойку, сделал вид, что наношу удар левой ногой по корпусу. Как только моя голень поднялась к его телу и он двинулся, чтобы перехватить удар, я использовал импульс и силу опорной ноги, чтобы прыгнуть вперед с левым «суперменским» ударом, который врезался в лицо тайца, заставив его голову откинуться назад, а его самого — улететь на канаты. Я загнал его в угол, нанес несколько ударов по его перчаткам, чтобы подготовить нокаутирующий. Я сделал вид, что наношу еще один удар коленом, но вместо этого бросил левый локоть — с поворотом бедер, с силой ног, — вложив в него весь свой вес. Удар попал чисто в голову тайца, и он мгновенно стал мертвым весом — его держали от падения только моя рука и плечо, сдавливающие его шею. Я отпустил его, и таец рухнул на пол, частично выкатившись из ринга под нижним канатом. Толпа сходила с ума. Рефери жестом отправил меня в дальний нейтральный угол и начал отсчет.
Все было кончено. Я победил. Я подошел к храброму поверженному тайцу, опустился на колени и прижался головой к канвасу рядом с его лежащим телом. Таец приходил в себя, я помог ему подняться и передал в руки его секундантов. Толпа ликовала, когда его уносили.
Я хотел поскорее уйти с ринга, но публика не отпускала. «Один из лучших боев, что я видел, — сказал какой-то парень в берете с довольно напыщенным видом, энергично пожимая мне руку. — Жестоко, очень жестоко! Браво, молодой человек». — «Мне надо переодеться», — крикнул я, освобождая руку. «О, черт, — воскликнул кто-то из знакомых. — Посмотри на эти рубцы, чувак». Я осмотрел свой торс и обнаружил серию больших кровавых рубцов на левом боку. Мои ребра, левая рука и даже спина были покрыты шишками от ударов. Таец хорошо поработал.
В душевой я встал под воду прямо в боевых шортах. Я наслаждался тишиной, как бы смывая с себя хаос последнего часа. Потом оделся и вышел тайком через ту же тайную арку, через которую когда-то попал на стадион. Я не хотел возвращаться внутрь. Хватит с меня насилия. Что стало с тем тайцем? Его отвезли в больницу? С ним все в порядке? Странно, но я не испытывал облегчения или ликования после победы. Я чувствовал себя маленьким и смиренным. Я яростно соревнующийся человек, но не жестокий по своей сути… Или все-таки жестокий?.. В детстве я был нервным и замкнутым, любил читать и играть со своими игрушками в одиночестве, в своей маленькой комнате. Мне тогда не нравилось, если кому-то было больно. Мне все еще не нравится это и теперь, хотя я сам делаю больно, как сегодня в бою. У человека с течением времени добавляются слои — но прежние слои никуда не исчезают. Я все еще тот нервный, замкнутый, заботливый мальчик, каким был когда-то… Просто добавились новые слои. И я не знаю, как это все уживается.
Знаю только, что в ту теплую ночь в городе Чиангмай я был живым.
Опубликовано в журнале "Русский пионер" №128. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".