В тот день, когда я поняла, что мой приемный сын обвел меня вокруг пальца, я уже десять лет как потеряла родную дочь. Десять лет я жила в тумане тихой скорби, упрекая себя в том, что не смогла стать хорошей матерью, в то время как чужой мальчик, которого я пригрела, каждый день смотрел на меня преданными глазами и называл мамой.
До всего этого ужаса наша с Катюшей жизнь была похожа на акварельный этюд — светлый, теплый, немного наивный. Мы жили вдвоем в старой «двушке» с высокими потолками, и мир наш был прост и уютен. Я, Вера Сергеевна, преподавала литературу в местной школе, а Катенька была моей самой лучшей ученицей, моей самой звонкой песней. По вечерам, когда за окном сгущались синие сумерки, наша маленькая кухня превращалась в центр вселенной.
— Мам, а ты корицу не забудь! — командовала Катюша, деловито просеивая муку и оставляя на кончике носа смешной белый след. — Без корицы — это не пирог, а просто булка с яблоками.
— Как скажете, шеф-повар, — смеялась я, вымешивая податливое тесто. — А ты мне пока расскажи, что там Димка из параллельного класса? Опять записки на уроках передавал?
Катя заливалась румянцем и, понизив голос до заговорщицкого шепота, делилась своими девичьими секретами. Я слушала ее, и сердце мое наполнялось таким безмятежным счастьем, что казалось, его можно потрогать руками. Аромат будущего пирога смешивался с запахом старых книг, и я, обнимая свою тоненькую, как тростинка, дочь, могла вдруг прочитать ей строчку стиха: «Вчера еще в глаза глядел, а нынче — все косится в сторону…». Катя смеялась, фыркала, говорила, что у нее-то все совсем не так, но прижималась ко мне еще крепче. Нам было так хорошо вдвоем, что никакой сквозняк судьбы, казалось, не сможет проникнуть в нашу маленькую, пахнущую яблоками и счастьем крепость.
Все рухнуло в один промозглый ноябрьский день. Звонок от директора школы застал меня во время проверки тетрадей. «Вера Сергеевна, присядьте. У Морозовых беда… Страшная беда…». Я слушала ее сухие, казенные слова об аварии на трассе, о мгновенной смерти, и не могла поверить. А потом я увидела его на похоронах. Пронизывающий ветер трепал его тонкую курточку. Он стоял у края свежей могилы — маленький, сжавшийся комочек, и не плакал. Его огромные, испуганные глаза просто смотрели в пустоту. В какой-то момент, когда на крышки гробов упали первые комья мерзлой земли, он вздрогнул всем телом, и я физически ощутила его ужас и одиночество. Что-то внутри меня оборвалось, и я поняла, что не смогу просто вернуться домой и печь пироги, зная, что этот ребенок остался совсем один.
Вечером, укладывая Катю спать, я долго сидела на краю ее кровати, гладя ее по волосам.
— Катюш… я все о Павлике думаю. Ему, наверное, так страшно сейчас.
— Мне его так жалко, мам, — прошептала моя дочь, и в голосе ее стояли слезы. — Он сегодня в школе сидел, смотрел в одну точку и молчал…
Я набрала в грудь побольше воздуха.
— Катюш, а что, если бы… как ты думаешь… если бы Павлик пожил у нас немного? Пока не найдут родственников. Хотя бы на пару недель.
Моя дочь, мое доброе солнышко, тут же села в кровати. Ее глаза загорелись искренним, горячим сочувствием.
— Конечно, мам! Конечно! Ему же некуда идти! Я ему свою кровать уступлю, а сама на раскладушке посплю! Он может жить у нас сколько захочет!
И в тот момент я почувствовала невероятную гордость за нее. Я вырастила человека с большим, отзывчивым сердцем.
Так в нашей семье появился Паша. Он стоял на пороге в чужой, слишком большой для него курточке, и держал в руках старенький рюкзак с одним-единственным плюшевым мишкой. Катя, увидев его, бросилась в свою комнату и через минуту вынесла ему свои самые главные сокровища: большую немецкую куклу Лотту и коробку с цветными карандашами.
— Это тебе, — серьезно сказала она. — Чтобы тебе не было скучно.
Родственников у него так и не нашлось, и временное пребывание плавно перетекло в опекунство. Я отчаянно старалась быть справедливой, любить их одинаково. Если я покупала Кате новое платье, о котором она мечтала, то тут же вела Пашу в отдел игрушек и покупала ему самую большую и дорогую машинку на радиоуправлении.
— Спасибо, тетя Вера! Вы самая лучшая! — говорил он, прижимаясь ко мне. Его благодарность была такой бурной, такой отчаянной, что мое сердце сжималось от жалости.
Я не замечала, как Катя, получив долгожданное платье, уже не светилась от радости, а лишь бросала короткое «спасибо» и уходила в свою комнату. Мне тогда казалось, что она просто избалована моей любовью и принимает ее как должное, в то время как этот несчастный мальчик ценит каждую крошку внимания. Я, ослепленная жалостью к сироте, не понимала, что в нашем доме уже поселился тонкий, едва уловимый яд, и имя ему было — сравнение.
Первые звоночки были тихими. Однажды Катя прибежала ко мне в слезах — ее любимая фарфоровая кукла, подарок покойной бабушки, была разбита. Рядом стоял Паша и тоже плакал.
— Мамочка, я нечаянно… Я просто хотел посмотреть… Катя меня толкнула, и я ее уронил.
Я посмотрела на свою дочь, заливающуюся гневными слезами, и на этого несчастного мальчика, дрожащего всем телом. И я совершила первую чудовищную ошибку.
— Катя, как тебе не стыдно! — строго сказала я. — Он же не специально. Надо быть добрее. Извинись.
Глаза моей дочери тогда потемнели от обиды. Она не извинилась. Она просто молча ушла в свою комнату.
Эта трещина, появившаяся после истории с куклой, не затянулась. Она медленно, но верно расползалась по фундаменту нашей семьи, превращаясь в пропасть. Павел никогда не ябедничал открыто, не приходил ко мне с жалобами. Его методы были куда изощреннее. Он создавал ситуации, в которых Катя неизбежно выглядела эгоистичной и неблагодарной, а он — страдающей невинностью.
Как-то раз я вернулась с работы совершенно разбитая — тяжелый день, сложное родительское собрание. Катя сидела в своей комнате, слушая музыку.
— Катюша, ты чего такая хмурая? — спросила я, заглянув к ней. — Помоги мне со стола убрать, пожалуйста, я очень устала.
— Мам, я сейчас, можно пять минут? — ответила она, не отрываясь от журнала.
Не успела я и слова сказать, как из кухни выскочил Павел, размахивая полотенцем.
— Мамочка, не надо Катю! Я все-все сам уберу! Ты, наверное, устала, Катюш, отдохни! — он посмотрел на мою дочь с такой вселенской скорбью и пониманием, что у меня сердце сжалось.
Я посмотрела на расслабленно сидящую Катю и на этого суетливого, заботливого мальчика.
— Спасибо, сынок, — тихо сказала я, и в голосе моем прозвучал упрек, предназначенный не ему. Катя тут же вскочила, ее щеки пылали.
— Да что я такого сказала?! Пять минут попросила!
Но момент был упущен. В моих глазах она уже была черствой эгоисткой, а он — моим единственным утешением.
Апогеем таких «случайностей» стала история с ее итоговым рефератом по истории. Утро было суматошным, все опаздывали. Катя всю ночь не спала, доводя работу до совершенства, и вот, аккуратно сложенные, с титульным листом и картинками, листы лежали на краю кухонного стола, пока она одевалась. Павел пил вишневый сок прямо из пакета.
— Паша, возьми стакан, — машинально сказала я, застегивая сапоги.
— Сейчас, мамочка, один глоточек… — он качнулся, будто споткнувшись о ножку табурета, и пакет в его руках наклонился. Густая, темно-красная струя хлынула прямо на белоснежные листы реферата.
— Паша! — Катин крик был полон такого отчаяния, что я обернулась. — Ты специально! Ты специально это сделал!
Но я этого не увидела. Я увидела другое. Павел, бледный как полотно, стоял с пустым пакетом в руках, а по его щекам катились огромные, искренние слезы.
— Мамочка! Я не хотел! Честное слово! Я споткнулся! Прости меня, Катя, прости, пожалуйста! — он рухнул на стул и зарыдал так горько, так безутешно, будто это его жизнь была разрушена этой лужей сока.
Я смотрела на свою дочь, стоящую со сжатыми кулаками и пылающим от ярости лицом, и на этого рыдающего мальчика. И я, как всегда, выбрала того, кого было проще пожалеть.
— Катерина, прекрати кричать! Ты видишь, он же не нарочно! — мой голос был резким и холодным. — Что теперь поделать. Нужно быть внимательнее, убирать важные бумаги со стола.
Катя ничего не ответила. Она просто сгребла мокрые, липкие листы, швырнула их в мусорное ведро и молча вышла из квартиры. Весь день я чувствовала себя правой, раздражаясь на ее «вспыльчивость».
Часть 2
Часть 3