Тамара Фёдоровна упала на табуретку у кровати и рывком сорвала с ног матери бинты. Опухшие, тяжёлые ноги Нины Ивановны будто насмехались: каждый вечер одно и то же. Размотать. Помассировать. Забинтовать. Потом снова. Потом ещё. Бесконечно.
— Мам, — голос сорвался, — может, врача вызовем, а? Ноги уже не живые!
— Какого врача? — мать посмотрела исподлобья. — Наш разве что руками разведёт. А к платному? Денег нет.
Тамара осеклась. Нет. Денег действительно нет. Всего две тысячи на карточке, а зарплата — только через неделю.
— Может, Валентин... — слова сами сорвались. — Может, брат поможет, а?
Нина Ивановна тут же поджала губы, будто укусили.
— Зачем? У него семья. Работа. Не будем тревожить. Сами справимся.
Сами. Сами! Тамара резко дёрнула бинт и вздохнула так, что сердце будто порвалось. Спина горела — массаж она не делала годами. По сорок пять тысяч зарплаты — и все до копейки уходят: лекарства, продукты, мама. Для себя? Ноль.
Валентин жил с женой в трёхкомнатной. Чистой, просторной трёшке, подаренной матерью двадцать лет назад. Ему. Не ей. «Молодым надо». А ей тогда было всего тридцать шесть. Молодая. Живая. Хотела семью. Ждала свою судьбу. Но судьба закончилась у этой кровати, с бинтами и таблетками. Двадцать лет у постели матери!
— Томочка! — позвал из комнаты слабый голос. — Попить...
— Несу! — она уже знала эту команду как рефлекс.
Левая сторона у матери давно не работала. Ходила с палочкой чуть-чуть. В туалет — с поддержкой. Мыться — только с чужой рукой. Сидеть рядом, держать, слушать жалобы, жить её болью.
Тамара заглянула в кошелёк. Тысяча рублей. А завтра лекарства на полторы.
— Мам, — переступая порог, тихо спросила она, — а Валентин давно приезжал?
— В воскресенье был. Привёз яблоки. И печенье. Такой молодец. — Мать просияла.
Яблоки. Печенье. А шесть тысяч на лекарства? Их покупает только Тамара.
— Может, попросим его помочь с таблетками? Ну хоть иногда?!
— Ты что несёшь? — мать взорвалась. — У него ипотека! Дети в универе платно учатся! А ты одна, тебе что нужно-то?
Что нужно? Жизнь, мать! Жизнь! Но её уже нет.
Вечером — работа. Онлайн-редактор. Ровные тексты, чужие статьи. Она их правит — чужие жизни, чужие слова. А сама? Тридцать лет работы, пятьдесят шесть лет жизни, и всё, что у неё есть, — стакан воды для матери и тысяча рублей в кошельке.
В половине одиннадцатого — звонок.
— Сестрёнка, привет! — бодрый голос брата. Бодрый!
— Мы тут с Оксаной вот что подумали... Какие у мамы самые дорогие лекарства?
— Зачем? — спросила она с недоверием.
— Так... Просто интересно.
Наутро пришла СМС. «Том, переведу четыре тысячи. Каждый месяц. На лекарства. Держись!»
Четыре из шести. Слёзы навернулись сами. Хоть что-то! Хоть капля помощи!
Но счастье продлилось ровно три месяца. Потом тишина. Ни денег, ни помощи.
Она ждала неделю. Наконец набрала.
— Валя, как насчёт лекарств?
— Сейчас тяжело... Машину платим, курсы у Оксаны... Не до того.
— А у меня?! — срывается Тамара. — У меня что, золотая казна под подушкой? Я всё на маму трачу!
— Ну... мама с тобой живёт. Это твоя ответственность...
Ответственность. Как будто она подписывалась рождаться вторым сортом.
Тамара швырнула трубку в стол. Подсчитала всё: лекарства — шесть. Продукты — восемь. Коммуналка — шесть. Остаток — чужой смех! Брат получает в пять раз больше. На своей квартире. В тепле, комфорте. «У него семья». А у неё что было? Мусор под дверью, таблетки на полке, и недоспанные ночи.
На следующий день она, не выдержав, сказала матери:
— Мам, я больше не могу. Двадцать лет я с тобой. У меня нет одежды! Я не была у врача! А он живёт в квартире, которую ты ему подарила.
— Ты что такое говоришь! Какая сиделка? Ты дочь!
— Дочь?! Дочь, которой отрезали жизнь, пока сын получил всё!
Тишина. Мать отвернулась к стене. Как будто не слышала. Как будто легче отвернуться, чем признать правду.
Ночью Тамара не спала. Лежала в темноте и шептала: «Не могу… Не могу больше… Я тоже человек». И утром взяла телефон.
— Здравствуйте. Скажите, сколько можно сдать двушку в нашем районе?
— Тысяч сорок. Сорок пять.
Сорок пять! Хватит. Хватит на пансионат.
Она нашла дом престарелых. Чистый, пахло бельём. Всё лучше, чем их тесная кухня, где гнили бинты и копились счета.
Вечером сказала:
— Мам, я нашла хороший пансионат. Там о тебе будут заботиться.
— Пансионат?.. Ты меня сдаёшь?..
— Я не сдаю. Я спасаю. Тебя и себя.
Слёзы матери — будто нож по сердцу. Но разве меньше боли было двадцать лет?
Через неделю приезжает Валентин. Красивый, сытый, уверенный.
— Ты что творишь?! — орёт. — В дом престарелых маму?!
— С моих рук падает по ночам! Я больше не выдерживаю! Или платишь половину, или забирай её к себе!
— У меня семья! Я не могу!
— А я что?! У меня семьи нет, потому что я двадцать лет твои обязанности тянула!
Она встала, не глядя.
— Завтра везу её. Думай.
Через месяц брат сдался. Приехал злой, но сломанный:
— Я буду доплачивать за пансионат... и навещать каждую неделю.
Тамара кивнула. Не победа. Но передышка.
Четыре месяца мать прожила в пансионате. Четыре месяца впервые поняла, какой крест несла дочь.
— Томочка... прости... Я не знала.
— Знали. Только делать вид не хотели.
Потом мать жила то у неё на даче, то у брата. Брат нанял сиделку. Впервые за двадцать лет Тамара подняла голову. Работа, мужчина, жизнь.
— Мам, помнишь, ты говорила: «У него семья, ему тяжело»?
— Помню. Глупости. Дети должны быть равны. В правах и обязанностях.
Тамара молча кивнула. Поздно. Но хоть поняла.
А квартира? Квартира — его. Жизнь — её. Но она больше не бесплатная сиделка. Она живая. Хоть и с опозданием на двадцать лет.