Странно, как пахнет смерть. Она не пахнет ничем. Вернее, она пахнет всем сразу и ничем конкретно. Застоявшийся воздух в квартире, сладковатый аромат увядающих гвоздик, пыль с старых книг и едва уловимый дух чужих духов. Именно таким — густым, тяжёлым, невыносимым — был воздух в нашем доме в день похорон отца.
Мы вернулись с кладбища. Все — мама, я, родственники — молчаливые, опустошённые, с красными, заплаканными глазами. Казалось, сейчас все разойдутся по углам, чтобы пережить горе в одиночестве, выпить свою чашу боли до дна. Но не успела мама снять чёрное платье, как тётя Люда, папина сестра, громко, на весь дом, сказала:
— Ну что, надо бы вещички его разобрать. Чтобы память осталась.
Повисла неловкая пауза. Мама вздрогнула, будто её ударили.
— Люда, да что ты… Только что с кладбища… — её голос дрогнул.
— А что? — тётя развела руками, её лицо было не скорбным, а деловым. — Вещи надо разбирать, пока моль не поела. Или ты всё на помойку выбросишь? Он хорошие костюмы носил.
И понеслось. Как будто кто-то дал отмашку. Дядя Коля, папин брат, сразу направился к папиному письменному столу — тому самому, за которым отец работал ночами.
— Часы его я заберу, — объявил он, беря в руки старые отцовские карманные часы с гравировкой. — Он мне обещал.
Я онемела. Часы. Те самые, что отец никому не позволял трогать. Он говорил: «Это моя память о деде». А дядя Коля уже засовывал их в карман.
Тётя Галя, мамина сестра, тем временем распахнула шифоньер.
— Шубу я забираю, — сказала она, снимая с вешалки папино добротное драповое пальто. — Мужику в доме пригодится. А то у моего всё на ветру трещит.
Я смотрела на это, и у меня подкашивались ноги. Это был не скорбный, тихий разбор вещей на память. Это был дележ. Базар. Цыганский табор на поминках. Они копались в его рубашках, прикидывали, кому что пойдёт, спорили о том, кто что заслужил больше.
— А кольцо? — вдруг спросила тётя Люда, подходя к маме. — Где его кольцо? С печаткой. Он его всегда носил.
Мама, бледная как полотно, молча покачала головой. Кольцо осталось на отце. Она не смогла его снять. И слава Богу.
— Жалко, — цыкнула языком тётя. — Оно дорогое было. А компас его туристический где? Вась, ты же в походы ходишь, тебе пригодится!
Двоюродный брат Вася, не глядя на меня, полез в тумбочку у кровати и достал старый, потрёпанный компас. Отец брал его в каждый свой поход. Я помню, как он учил меня по нему ориентироваться, говоря: «Главное — всегда знать, где твой север».
Теперь его «север» растаскивали по кускам.
‼️ОБЯЗАТЕЛЬНО НУЖНО ПОСТАВИТЬ ЛАЙК, ПОДПИСАТЬСЯ И ВКЛЮЧИТЬ УВЕДОМЛЕНИЯ‼️
Во мне что-то сорвалось. Я не выдержала.
— Прекратите! — крикнула я, и голос мой прозвучал хрипло и чуждо. — Что вы делаете? Он же ещё не остыл! Вы с ума сошли?!
Все замерли, уставившись на меня. Тётя Люда смерила меня холодным взглядом.
— Ты чего раскудахталась? Мы же на память. Чтобы добро не пропадало. Тебе что, жалко?
— Да мне всё жалко! — закричала я, и слёзы хлынули ручьём. — Это же папины вещи! Это не просто «добро»! Это его жизнь! Его память!
— Память в сердце, — буркнул дядя Коля, избегая моего взгляда. — А вещи… вещи должны служить живым.
Он снова повернулся к столу и принялся выдвигать ящики. Скрип дерева прозвучал как стон.
Я посмотрела на маму. Она сидела в папином кресле, маленькая, сгорбленная, и молча смотрела на пол. Она не плакала. Она просто сдалась. Позволила им делать что угодно. Её горе было настолько огромным, что ему не было места в этой комнате, полной жажды наживы.
Я не стала больше ничего говорить. Я повернулась и вышла на кухню. Стояла у окна, смотрела на папин огород, который он так любил, и слушала, как за спиной гремят ящики, шелестят пакеты, спорят голоса.
Они ушли через час. Унесли с собой папины часы, его пальто, компас, набор отвёрток, коллекцию марок и ещё кучу мелочей. Оставили после себя опустошённые шкафы, открытые полки и гробовую тишину.
Я зашла в комнату. Мама всё так же сидела в кресле. На полу валялась папина зачётка институтская — её почему-то никто не взял. Я подняла её. На первой странице было его юное, серьёзное лицо и подпись: «Мечтаю стать инженером и построить корабль».
Я подошла к маме, опустилась перед ней на колени и положила ей на ладони эту потрёпанную книжечку.
— Мам, — прошептала я. — Они забрали вещи. Но они не забрали главного. Они не забрали его от нас.
Она медленно подняла на меня глаза, и в них наконец-то появилась жизнь — горькая, разбитая, но жизнь. Она обняла меня, и мы сидели так вдвоём среди разграбленной квартиры, держась друг за друга, как за единственный уцелевший осколок нашего общего мира.
На похоронах отца родственники делили его вещи. Но они не поделили самое главное — нашу память. Она осталась с нами. В этой зачётке. В его любимой кружке с надколотой ручкой, которую они почему-то посчитали хламом. В тишине его комнаты, которая всё ещё пахнет им. Они забрали железо, дерево, ткань. А душу — нет. Её не разделить.