Чем дальше я уходил от Базового лагеря, погружаясь в снежно-ледовый капкан на пути к Эвересту, тем сильнее сжималось сердце. Тревога, словно невидимая тень, ползла за мной, но это был не страх перед неизведанным. Нет, скорее, какое-то глубинное, почти инстинктивное ощущение, что здесь, в этом царстве льда и камня, не шаг, а вмятина в безвременье этого места — это вызов.
Но мысли, как ветер, приходили и уходили. Они не задерживались надолго, не успевали пустить корни. И с каждым таким порывом я чувствовал, как крепну. Как будто сама гора, холодная и безмолвная, закаляла меня, делая сильнее. Я шел вперед, шаг за шагом с еще большей уверенностью, с еще большей решимостью.
“Нас вышвырнуло из раскаленной топки прямиком на горящие угли”. Так встретил нас следующий этап пути. Внезапные смены пейзажа, мучительные перепады температур, и все это – под гнетом кислородного голодания, вытягивавшего из нас остатки сил.
Наконец, луноподобный, вязкий, тянувшийся за нами Кхумбу остался внизу, позади. Но перед нами затаилась новая угроза — Долина Молчания. Она же Долина Безмолвия, Западный Кар, Западный Цирк (Western Cwm, Valley of Silence). Ее ледяное спокойствие ждало.
Загадочное название, не правда ли? Почему «Молчание»? Почему «Безмолвие»? Я не знаю. Но это место, начинающееся на выходе из ледопада Кхумбу, на высоте 6000-6800 метров, поражало своей странной, почти мистической красотой. Широкая, плоская, слегка холмистая ледниковая долина, окруженная гигантскими стенами Лхоцзе и Эвереста, казалась одновременно величественной и пугающей.
Если сравнивать два этих этапа — Кхумбу и Долину Молчания — то по уровню опасности они были почти равны. Но по эмоциям, по накалу страстей, Долина Молчания явно выигрывала. Если в Кхумбу ты чувствовал себя как в западне, где любое перемещение— это борьба с лавинами, обвалами, падающими льдинами, то здесь... Здесь ты словно шел по раскаленному жерлу вулкана. В прямом смысле слова.
Долина Безмолвия. Это имя звучало как заклинание, когда я впервые услышал его внизу, в шуме и тепле Намче-Базара. Теперь же, затерянный в его ледяном чреве на шести тысячах метров, я понимал: цирк – не место для представлений.
Это амфитеатр выживания. Сцена, обрамленная исполинскими ножевидными стенами Лхоцзе и Нупцзе – молчаливыми стражами, чьи заснеженные гребни резали небо, как клыки замерзшего дракона.
И вот он — первый высотный лагерь Эвереста, знаменитый C1 (Camp 1). А позади него нависала Долина Молчания. Белое, бархатистое полотно, парившее в воздухе, словно гигантский дирижабль-колосс. Оно медленно, почти невесомо, надвигалось на меня, заполняя собой все — острые скалы, голубой лед, небо.
Казалось, оно вот-вот обрушится, похоронив тебя под собой. Это было то, что я видел, когда впервые оказался здесь. И это зрелище, одновременно прекрасное и пугающее, повергло меня в ступор, какое-то тягостное оцепенение.
Акт движения здесь — это не просто экзистенция, не созвучие шага пространству. Это диалог с горой, с самим собой, с тем, что скрыто глубоко внутри. И я шел, чувствуя, как каждый метр пути делает меня не только сильнее, но и ближе к чему-то большему, чему-то, что пока еще было неподвластно моему разуму.
Рассвет в этой ледяной Часовне, как и в Базовом лагере Эвереста приходился не светом, а как это водится все тем же холодом. Он просачивался сквозь синтетические стены палатки, оседал инеем на спальнике, впивался ледяными иглами в лицо.
Я лежал, закованный в пуховый панцирь и слушал, как воздух рвется из легких — коротко, жадно, с хриплым присвистом. Высота 6065 метров. Здесь даже дыхание было трудом, намного хуже чем в БЛЭ.
Первое движение — как взрыв. Рука, вынырнувшая из спальника, мгновенно коченела. Я судорожно растирал щеки грубой тканью рукавицы: обморожение начинается тихо. Замок палатки примерз. С треском оторвав молнию, я увидел его снова — Западный цирк. Он лежал передо мной — огромная, слепая чаша. Солнце, перевалив через гребень, било в глаза ослепительным серебром.
Снег искрился миллиардами алмазных игл. Красота, от которой слезились глаза и замирало сердце. Но цирк лгал. Его звали "Долиной Тишины", но тишина была зловещей. Где-то высоко, в синеве, с сухим треском лопался лед. Это напоминало щелчок предохранителя.
Я зажег газовую горелку. Пламя копошилось синим язычком, жадным до последней капли кислорода. В кастрюльку — горсть снега, выскребанного у входа. Топить снег на высоте — медитация отчаяния. Минуты тянулись, превращаясь в часы. Воздух гудел в ушах. Рука сама потянулась к пульсоксиметру — 87%. "Худо, но жить можно", — прошептали губы, покрытые коростой обветренной кожи.
Первый глоток теплой воды, едва достигшей 70 градусов, был благословением. Она обжигала не жаром, а самой возможностью тепла в этом ледяном пекле. Завтрак — безвкусная, серая каша из пакета. Я заставлял себя глотать. Каждая ложка — патрон в обойму для штурма Эвереста.
К полудню цирк превращался в зеркальную печь. Солнце, отраженное белоснежным склепом долины, жгло кожу сквозь одежду. Я сбросил пуховку, оставаясь в мокром от пота термобелье. Но стоило шагнуть в тень от палатки — и арктический ветер обжигал до костей. Контраст сводил с ума.
Воздух, разреженный до крайности, казался стеклянным. Каждый вдох резал легкие. Я выполз наружу, опираясь на ледоруб. Тропа — призрачные следы на утоптанном жесть как снегу — вела к краю цирка. Под ногами хрустело что-то хрупкое. Трещины. Они прятались под погребальным салфином снега, зияя синевой вечной мерзлоты.
Я смотрел вверх, на стену Лхоцзе. Ее ледовые потоки, застывшие в немом падении, напоминали органные трубы ледяного собора. Где-то там, высоко, как букашки, ползли альпинисты к Лагерю 3. Мое горло сжал спазм сухого кашля — "кашля Эвереста". Он звучал как предсмертный хрип. Тень от Нупцзе ползла по цирку стремительно, как синяя лавина.
Холод наступал мгновенно. Я втянулся в палатку, застегивая все молнии, все вентиляции. Минус 25. Минус 30. Ткань палатки хлопала, как парус в шторм, а ветер выл в растяжках голодным зверем. Горелка снова шипела. Ужин — кусок вязкой лапши из пакета. Ее вкус был призраком. Я ел механически, думая о калориях, а не о пище.
Взял спутниковый телефон. Голос жены из другого мира: "Как ты?" Я смотрел на свои почерневшие от холода ногти. "Хорошо", — прохрипел я. Ложь была сладкой. Прогноз погоды на экране: "Завтра. Верхний ветер: 80 км/ч. Температура на гребне: -45°C с учетом ветра". Значит, штурм откладывается. Ожидание. Оно висело в палатке тяжелее рюкзака.
Сон на шести тысячах — изощренная пытка. Ты проваливаешься в забытье и тело забывает дышать. Паника! Рывок! Хлебный глоток ледяного воздуха! Пульс бешено колотится. Кашель рвет грудь. Я включал фонарик и смотрел на конденсат своего дыхания — он оседал на спальнике инеем савана. Выглянул наружу.
Небо… Оно было неестественно черным и неестественно близким. Звезды не мерцали — они вонзались в зрачки ледяными кинжалами. Галактическая Полоса разлилась светящимся потоком через всю бездну. Исполинские стены Лхоцзе и Нупцзе чернели на этом фоне, как руины исполинских крепостей.
Тишина была абсолютной и глухой, как перед выстрелом. В этой тишине рождались страхи. А трещина под палаткой? А лавина откуда не возьмись? А отек? Мысли путались, застревая на одном: "Смогу ли завтра? А послезавтра?" Гора молчала. Она была лишь безразличным каменным богом, а я — букашкой, ползущей по складке его одежды.
Мы задержались всего на сутки в первом высотном лагере, а затем направились ко второму — под самые склоны Эвереста...
Узнать продолжение истории, здесь на Литрес
#горы #альпинизм #треня #Эверест #вершина #восхождение