«Пишу сейчас по-английски для того, чтобы подарить им клочок свободы, клочок, размеры которого тем больше, чем больше людей захотят прочитать эти страницы.
Пускай Мария Вольперт и Александр Бродский оживут на „чуждых берегах“, пусть их дела будут названы английскими глаголами.
Их это не воскресит, но английский язык надежнее русского поможет им ускользнуть от печи Государственного Крематория.
Писать о них по-русски значило бы только содействовать их неволе, их уничижению.
Понимаю, что не следует отождествлять государство с языком, но двое стариков, скитаясь по многочисленным государственным канцеляриям и министерствам в надежде добиться разрешения выбраться за границу, чтобы перед смертью повидать своего единственного сына, неизменно именно по-русски слышали в ответ двенадцать лет кряду, что государство считает такую поездку „нецелесообразной“. …по-русски мои слова не увидят света под русским небом.
Кто их прочтет?
Несколько эмигрантов, чьи родители умерли или умрут, занятые теми же хлопотами.
Они и так все знают на собственной шкуре.
Они и так знают, что значит запрет увидеть мать или отца на смертном ложе, что значит молчание в ответ на просьбу о срочной визе с целью успеть на похороны кого-то из близких.
И — поздно, человек выходит на улицу чужого города в чужой стране, и ни в одном языке нет слов, чтобы описать, что он чувствует, ни слов, ни слез…
Им — что я могу сказать?
Чем утешить?..
Да примет английский язык мертвецов моих.
По - русски я буду читать, писать стихи, письма.
Но для Марии Вольперт и Александра Бродского английский язык даст наилучшую возможность загробной жизни, быть может, единственную, кроме их жизни во мне».
(перевод Александра Колотова)
