Императорская причуда или божественная миссия?
В 326 году нашей эры в Иерусалим, захолустную провинциальную столицу, нагрянула ревизия имперского масштаба. По пыльным дорогам Палестины, сопровождаемая свитой и легионерами, ехала Флавия Юлия Елена Августа, мать правящего императора Константина. Даме было под восемьдесят — возраст, в котором приличные матроны либо мирно нянчат праправнуков, либо готовятся к встрече с богами, а не тащатся в рискованное путешествие на край ойкумены. Но у Елены была цель, от которой у местных чиновников, привыкших к рутине гарнизонной службы и сбору налогов, волосы вставали дыбом. Императрица-мать прибыла искать крест. Тот самый, на котором почти триста лет назад завершил свой земной путь некий Иисус из Назарета, основатель стремительно набиравшего популярность культа.
Для римской администрации это звучало как дурная шутка. Представьте себе картину: в город, который ваши же предшественники дважды основательно перестраивали, приезжает первое лицо государства (ну, почти) и с порога требует найти орудие исполнения приговора трехвековой давности. Это как если бы сегодня кто-то начал искать в центре мегаполиса топор, которым вершили правосудие во времена Ивана Грозного. Городские власти Иерусалима, или, как его тогда называли, Элии Капитолины, растерянно разводили руками. Какой крест? После Иудейской войны 66–73 годов и восстания Бар-Кохбы в 135-м от старого Иерусалима остались одни воспоминания. Император Адриан постарался на славу: на месте разрушенного города он построил типовой римский полис с храмами Юпитеру и Венере, перепахав и перепланировав все, что только можно. Где тут искать холм, на котором проводили в последний путь неугодных? Никто не знал, да и, по правде говоря, никому это было не нужно.
Христианская община города тоже не сильно помогла. Да, они молились, собирались в катакомбах, хранили память о своем Учителе, но конкретики не было. Триста лет устной традиции — это не самый надежный источник. Предания смешались с легендами, а точные места застроились, превратились в свалки или просто исчезли с лица земли. Елену, по свидетельствам, начали одолевать сомнения. Может, и правда, затея дурацкая? Не лучше ли вернуться в свой роскошный дворец в Риме и не позориться на старости лет, гоняясь за призраками прошлого? Но эта женщина была не из тех, кто пасует перед трудностями. Она была матерью императора, который сделал христианство государственной религией, и ее миссия носила не только личный, но и глубоко политический характер. Найти материальное доказательство веры, главный артефакт — это был бы мощнейший идеологический ход, укрепляющий и авторитет новой религии, и авторитет правящей династии. В этом деле у нее нашелся неожиданный, но крайне полезный союзник — местный епископ Макарий. Этот деятель только что вернулся с Первого Никейского собора 325 года, где активно боролся с арианской ересью и был на хорошем счету у Константина. Макарий прекрасно понимал, какие преференции сулит его епархии обретение столь значимой святыни, и с энтузиазмом включился в поиски, предоставив императрице всю имевшуюся у него информацию — какой бы скудной она ни была.
В поисках места преступления
Первая задача, стоявшая перед экспедицией, была из разряда топографических головоломок: найти Голгофу. В Евангелиях четко сказано, что место финального акта драмы находилось за городскими стенами. Но за три столетия Иерусалим разросся, и то, что раньше было окраиной, давно оказалось в черте города. Где искать этот «Лобный холм»? Название «Голгофа», или его латинский вариант «Кальвария», переводится как «череп». По одной из древних иудейских легенд, именно здесь был похоронен череп праотца Адама. Евангелисты об этом не упоминают, но раннехристианские писатели, вроде Оригена, эту традицию знали и активно использовали. Возможно, именно эта легенда и стала той ниточкой, за которую ухватились искатели.
Кто-то из местных христиан, вероятно, указал на холм, который, по преданию, и был той самой Голгофой. Картина, открывшаяся Елене, была удручающей. На предполагаемом месте последнего вздоха и погребения Христа красовались руины языческих храмов, возведенных по приказу императора Адриана. На месте гробницы стоял храм Венеры, богини любви и плодородия, а неподалеку — капитолий в честь Юпитера. С точки зрения римлян, это был логичный шаг. Адриан, подавив очередное иудейское восстание, стремился стереть саму память о местных культах, как иудейском, так и набиравшем силу христианском. Поставив свои храмы на святых для «варваров» местах, он как бы запечатывал их силу своей, имперской. Ирония судьбы заключалась в том, что этим актом вандализма и идеологической борьбы он, сам того не ведая, законсервировал место, которое так упорно искала Елена два века спустя.
Сомнений, должно быть, хватало, но императрица действовала с имперским размахом. Она отдала приказ снести языческие капища и расчистить холм до скального основания. Рабочие принялись крушить мрамор и известняк. Это было не просто археологическое исследование, а акт символического отвоевания святой земли. Даже если бы крест так и не нашли, место было бы расчищено. Елена, по свидетельствам историка Евсевия Кесарийского, уже планировала воздвигнуть на этом месте грандиозную базилику, которая должна была затмить все виденное ранее, — будущий Храм Гроба Господня. Финансирование шло напрямую из императорской казны, так что в средствах не стеснялись. Это была демонстрация силы и веры: мы пришли, мы здесь хозяева, и мы построим свой главный храм на том месте, которое вы пытались осквернить. Поиски креста продолжались на фоне масштабной стройки, и чем глубже копали рабочие, тем меньше оставалось надежды на успех.
Почему улик не осталось на месте
Главный вопрос, который наверняка мучил искателей: почему крест вообще должен был где-то сохраниться? Почему его просто не сожгли или не пустили на дрова? Ответ кроется в хитросплетениях римского права и иудейских религиозных законов. Римляне, при всем своем имперском высокомерии, были прагматиками. Управляя разношерстной империей, они поняли, что дешевле и эффективнее позволять покоренным народам жить по своим обычаям, пока те не противоречат имперским интересам и исправно платят налоги. Иудея была вечной головной болью, и лезть на рожон из-за местных религиозных предписаний никто не хотел.
А предписания эти были предельно строгими. Закон Моисеев, изложенный в книге Второзаконие (21:22-23), гласил: «Если в ком найдется преступление, достойное смерти, и он будет умерщвлен, и ты повесишь его на дереве, то тело его не должно ночевать на дереве, но погреби его в тот же день, ибо проклят пред Богом всякий повешенный на дереве, и не оскверняй земли твоей». Прощание с жизнью на древе считалось самым бесславным, и все, что с ним связано, — орудие приговора, гвозди, веревки — становилось ритуально нечистым. Эту «нечистоту» нельзя было вносить в город, нельзя было использовать повторно. Ее нужно было как можно скорее убрать и захоронить, чтобы не осквернять святую землю. Иосиф Флавий, иудейский историк I века, подтверждает, что римляне неукоснительно соблюдали этот обычай, позволяя предавать земле останки тех, чей путь завершился, до захода солнца.
В день тех событий ситуация усугублялась тем, что наступал Шаббат, да еще и главный иудейский праздник — Песах. Оставить на виду следы свершившегося правосудия было немыслимо. Поэтому сразу после того, как все было кончено, нужно было срочно провести «зачистку». Тела убрали, а что делать с тремя массивными деревянными конструкциями? Тащить их на свалку или сжигать не было времени. Самым простым решением было сбросить их в какое-нибудь укромное место поблизости — высохшую цистерну для сбора воды, глубокую расщелину в скале, заброшенную каменоломню. Вероятно, так и поступили, намереваясь вернуться после праздников и разобраться с «нечистыми» предметами по всем правилам. Но потом случилось то, что перевернуло все с ног на голову: гробница оказалась пуста. В суматохе и страхе, охватившем учеников, никому и в голову не пришло возвращаться за орудием казни. Более того, попытка откопать его могла быть расценена властями как косвенное доказательство их вины в исчезновении тела. Так временное укрытие превратилось в тайник на три столетия. В отличие от плащаницы или тернового венца, которые можно было унести и спрятать, тяжелый деревянный крест был слишком громоздкой и опасной уликой.
Чудо в цистерне и пиар-кампания IV века
И вот, когда надежда, казалось, уже угасла, произошло то, что вошло во все учебники церковной истории. Во время земляных работ под фундаментами будущей базилики рабочие наткнулись на старую, засыпанную землей цистерну. В ней лежали три деревянных креста и отдельно — дощечка с полустертой надписью на трех языках. Находка была ошеломительной, но тут же породила новую проблему: какой из трех крестов — тот самый? Два других принадлежали разбойникам, чей путь закончился рядом. Отличить орудие божественной жертвы от виселицы для обычных уголовников было невозможно.
Тут-то и проявил себя епископ Макарий. Он предложил гениальное по своей простоте и эффективности решение, ставшее классикой агиографического жанра. По его совету, три креста поочередно поднесли к одной тяжелобольной знатной женщине, которая уже находилась на пороге вечности. Два первых креста не произвели никакого эффекта, но как только ее коснулся третий, женщина вернулась к жизни. Сомнений не осталось — Vera Crux, Истинный Крест, найден. Сегодня такой метод идентификации назвали бы постановочным чудом, но для сознания человека IV века это было неопровержимым доказательством. Святой Амвросий Медиоланский позже вложил в уста Елены такие слова, описывающие ее чувства в момент поисков: «Я на троне, в золоте, а Крест Господень в прахе? Я в роскоши, а триумф Христов — среди руин? ...Вижу, дьявол, ты сделал все, чтобы похоронить меч, который тебя обезоружил».
Сразу после идентификации начался, как бы мы сейчас сказали, «раздел активов». С точки зрения современной археологии, поступок Елены был варварством: уникальный артефакт бережно разделили на части. Но в IV веке логика была иной. Важна была не целостность предмета, а его numinosum — божественная, чудотворная сила, заключенная в каждой его частице. Одну часть Креста, заключенную в драгоценный серебряный ковчег, оставили в Иерусалиме как главную реликвию нового храма. Другую часть и Titulus Crucis (ту самую табличку с надписью «Иисус Назарянин, Царь Иудейский») Елена отправила в Рим, в свой Сессорианский дворец, где позже была устроена базилика Санта-Кроче-ин-Джерусалемме. Третью часть она отослала сыну в Константинополь. По легенде, Константин велел вплести один из гвоздей в свой императорский венец, а другой — в уздечку своего коня, превратив инструменты страдания в символы власти и защиты. Так началась великая история распространения реликвий, когда крошечные щепки от креста, заключенные в золото и драгоценные камни, стали расходиться по всему христианскому миру, служа одновременно и объектом поклонения, и инструментом политического влияния.
Легенды, гвозди и историческая правда
Новость о находке разлетелась по империи, обрастая невероятными подробностями. Уже через 20 лет после событий, в 348 году, епископ Кирилл Иерусалимский в своих «Огласительных беседах» хвастался, что «частицы Животворящего Древа разошлись по всей земле». Это было лишь начало. Чем дальше уходила в прошлое реальная история, тем пышнее расцветали легенды. Вершиной этого народного творчества стала «Золотая легенда» Иакова Ворагинского, составленная в XIII веке. Этот бестселлер Средневековья предлагал читателю совершенно иную версию событий. Якобы Елена, чтобы выведать местонахождение креста, прибегла к недружелюбным мерам по отношению к иудейскому населению, пока один из них, по имени Иуда, после настойчивых бесед не указал на тайник. После чудесного обретения креста этот Иуда, естественно, крестился, стал епископом и принял мученическую смерть. Эта история, не имеющая ничего общего с реальностью (средняя продолжительность жизни в те времена не позволила бы сыну очевидца дожить до приезда Елены), была, тем не менее, невероятно популярна и на века сформировала в массовом сознании определенные стереотипы.
Впрочем, скептические вопросы возникают и при анализе ранних источников. Удивительно, но Евсевий Кесарийский, современник событий и придворный биограф Константина, описывая постройку Храма Гроба Господня, говорит об обнаружении гробницы, но о находке креста Еленой — молчит. Первые подробные рассказы о ее роли появляются лишь в конце IV — начале V века у историков Сократа Схоластика, Созомена и Феодорита Кирского. Этот 20-летний «период молчания» заставляет некоторых исследователей предполагать, что история обретения креста была сконструирована позже, чтобы придать новому храму и его реликвиям дополнительный вес и легитимность. Возможно, кресты действительно нашли во время стройки, но вся драматическая история с императрицей, поисками и чудом была создана задним числом как блестящая пиар-акция.
При этом важно понимать, что сама историческая основа событий — вынесение приговора человеку по имени Христос — сомнению не подвергается даже светскими историками. Римский историк Тацит в своих «Анналах» (ок. 115 г.) пишет предельно четко: «Христа, от имени которого происходит это название, казнил при Тиберии прокуратор Понтий Пилат». Светоний в «Жизни двенадцати цезарей» упоминает, что император Клавдий изгнал из Рима евреев, «постоянно волнуемых неким Хрестом». Эти свидетельства от людей, далеких от христианства и скорее враждебных ему, подтверждают, что в основе веры лежит реальное историческое событие. А вот дальнейшая история превращения позорного орудия правосудия, грубо сколоченного, по преданию, из черной сосны (pinus nigra), в величайшую святыню и символ мировой религии — это уже история не столько археологии, сколько человеческой веры, политики и удивительной способности превращать пыль и прах в нетленные трофеи.
Военачальники - Истории о полководцах разных эпох
Дела монаршие - Все могут короли, все могут короли... Про любовь, войну, горе и радость монарших особ
Исторические курьезы - Разное забавное из истории нашего шарика