Древние греки не слишком интересовались загробной жизнью. Райскими кущами здравствующих современников не манили, а что касается адских мук — пугали примерами таких отпетых негодяев, что среднестатистический древний грек едва ли всерьёз опасался на том свете оказаться поблизости от них.
И вообще, будущее человека определялось, по мнению эллинов, не прижизненными поступками, а роком. Поэтому задумываться над тем, как придётся коротать вечность, представлялось им бессмысленным.
Однако завесу тайны над посмертным существованием сынов Эллады можно приоткрыть и теперь! Достаточно соединить логику, аналитическое мышление и толику воображения.
Мне, во всяком случае, этот приём помог…
***
Сизифу в царстве Аида дали отпуск.
Полагаю, он уже давно его выпрашивал:
— Ну что вам стоит? Вечность же впереди, какая разница? Отвлекусь на полвека и ладно…
Ему отказывали, и Сизиф снова и снова катил вверх по склону горы гранитную глыбу, которая срывалась, как только он добирался до вершины.
Задержаться на вершине дольше, чем катится камень, было нельзя. Полминуты отдыха — и опять надо спускаться вниз, за проклятущим камнем.
Да и что это за отдых? Безрадостные окрестности горы приелись ещё за первый месяц. Царство Аида сумрачно и уныло — смотреть не на что. Горы, холмы, ложбинки какие-то… ну, море вдалеке. Изредка мелькнёт чья-то тень — всё равно не поймёшь, чья, куда и по какому делу проскользнула. Может, и не по делу, а так, мается без пристанища. Поди разбери… Да и какая разница?
Единственно, на берегу моря просматривались Данаиды. Их судьба была схожа с сизифовой — они вычёрпывали море, переливая его дырявыми ковшами в бочку без дна. Пару лет Сизиф наблюдал за ними с интересом. Потом — возненавидел их, исполнившись лютой зависти. Им всё же легче, считал Сизиф, они-то не одни, могут хоть поболтать друг с другом…
В редкие передышки ему приходила в голову мысль, что Данаидам тоже несладко, что за века они опротивели друг другу, иначе Гадес обязательно разделил бы их. Гадес не склонен к поблажкам…
Однако завидовать было проще, и за последнее тысячелетие даже тень сочувствия к Данаидам не посещала Сизифа.
Он замкнулся в себе, в своей бездумной зависти и ненависти ко всему вокруг, в своём бесконечном отчаянии…
Но попыток выпросить отпуск не оставлял. К каждому визиту слуг Гадеса подготавливал речь.
— Между прочим, я уже основательно подзабыл, за что, собственно, отбываю наказание, — вещал он. — Забываю, кто я такой. Всё потому, что я вообще забыл, что значит быть человеком. Отдохнуть бы, всё вспомнить… Ну, осмысленнее, что ли, стала бы кара!
Однако Гадес оставался непреклонен, и Сизиф опять и опять, час за часом, век за веком толкал вверх свой камень.
Всё изменилось, когда Гадесу доложили, что поведение Сизифа резко изменилось. Он стал похож на автомат, лицо его больше не менялось, когда он замечал Данаид, да и во всех остальных случаях тоже — а ведь прежде по его выражению было нетрудно угадать течение мыслей в голове страдальца. Перестал разговаривать.
— Рехнулся! — подытожили тени, окончив доклад Гадесу.
И Гадес решил:
— Вот теперь пора. Слетайте к мойрам, пускай спрядут подходящую судьбу, и можно дать Сизифу ещё один срок на земле. Только проследите, чтобы судьба и впрямь годилась, а не то я вас…
— Какая же судьба нужна для Сизифа? — уточнили на всякий случай тени, хотя прекрасно знали ответ.
— Наказание не должно прерываться, — улыбнулся Гадес.
Тени полетели выполнять приказ.
***
Не знаю, как в Аиде с бюрократической волокитой. Представляется мне почему-то, что мойры не сразу согласились выпрясть подходящую нить. Как ни крути, а случай с «отпуском» души из царства мёртвых к обыденным никак не отнесёшь, наверняка на Олимпе пришлось долго утрясать вопрос. Но никакими доказательствами, кроме смутного предчувствия, что так оно и было, я не располагаю.
А вот Сизифа воочию видел!
И не раз.
Путь мой на работу лежит мимо одной конторы, ограждённой железным забором. Кованые прутья покоятся на массивном каменном основании. Ворота всегда закрыты, проникнуть внутрь можно только через коробку пропускного пункта. Серьёзная контора.
Но речь не о ней, речь о заборе.
Каменное основание отделано штукатуркой, а штукатурка окрашена в пренеприятный тускло-красный цвет. Штукатурка была неровной, а краска нестойкой: свежий вид сохраняла примерно полдня, а потом корёжилась и начинала скручиваться струпьями. Вылезали из-под краски огрехи прежних слоёв, неровности штукатурки смотрелись контрастней.
Проходила неделя, другая — и Сизиф выходил красить основание забора.
Поначалу я воспринимал его как часть пейзажа. Знаете, как бывает: шагаешь поутру привычным маршрутом, каждая трещинка на асфальте уже давно глаза намозолила, всё так привычно, знакомо. Уже начинаешь приветственно кивать старичку, с маршрутом которого постоянно пересекаешься, когда он выгуливает своего пуделя-квартерона. А у серьёзной конторы, значит, мужик с пульверизатором красит основание забора, и ты привычно забираешь на два шага левее, чтобы случайным порывом ветра тебе краску на брюки не нанесло.
Рослый мужик в потёртой спецовке, ничего особенного. За ним тенью следует ещё один, тоже в спецовке, вида субтильного, с лицом тоскливым. Его обязанность – передвигать генератор и подтягивать шланг и провод по мере продвижения здоровяка с пульверизатором. Провод змеится в коробку пропускного пункта. Пульверизатор шипит. Рядовая картинка, присмотрелся раз, другой — и больше уже не обращаешь внимания.
Однажды выдалось промозглое утро, целиком состоящее из серости, стылого ветра и микроскопической мороси. Я семенил своим маршрутом, ёжась под зонтиком, и вовсе не был склонен смотреть по сторонам. Только на звук пульверизатора оглянулся.
Хмыкнул про себя: что за глупость — красить под дождём?
И ещё поразило меня безмятежное лицо рослого мужика. Ни сырость, ни ветер его, казалось, ничуть не тревожили, он будто бы наслаждался своим очевидно бессмысленным занятием.
Вот тогда я впервые по-настоящему присмотрелся к нему, и по прошествии очередного двух- или трёхнедельного срока ждал уже: когда он появится? Каждое утро поднимал глаза, приближаясь к серьёзной конторе, щурился (я скверно вижу, а очки надеваю только за рабочим столом) и всматривался вдаль: ну что, он уже взялся за дело?
И дождался. День опять был дождливый (конец октября!), и субтильная тень была вдвойне несчастна, а мужик с пульверизатором — спокоен и умиротворён…
Новый слой краски, разумеется, начал обретать облупленный вид уже к обеду.
Ещё две или три недели — и мужик опять вышел со своим пульверизатором красить забор.
Поначалу всё это будило во мне обычные обывательские размышления о растрате бюджетных средств, о кафкианском безумии системы — в общем, забавляло, но не больше. Однако лицо мужика как-то слишком уж диссонировало со всеми обычными мыслями, которые могли прийти в голову. Я, кстати, несколько раз замечал его и без пульверизатора. Теперь-то мимо серьёзной конторы ходил с широко открытыми глазами — и видел, как он ходит по территории, внимательным взглядом хозработника оценивая состояние коммуникаций, бордюров, крыльца; как разговаривает по телефону с кем-то, кого называет «слышь, ты это…» (довольно, впрочем, дружелюбным, может быть, даже нежным голосом); как он курит и травит анекдоты с подручными тенями. Одна из теней была мной как-то замечена во время одного из их перекуров при совершении классического рыбацкого жеста.
Однако, чем бы ни занимался мастер пульверизатора, он обязательно находил минуту, чтобы пройтись вдоль забора и придирчиво осмотреть его основание. И лицо его становилось каким-то особенным, что-то в нём появлялось неожиданное, непознаваемое, что-то будто бы издалека, из краёв, о которых я ничего не знал…
Ну, будто бы он слышал зов из неведомой земли…
В общем, вдруг неважны становились ему рыбацкие успехи неизменного спутника-тени и переживания Слышь-ты-этой (или Слышь-ты-этого?). Оставался на свете один-единственный вызов, на который нужно ответить…
Нет, до сих пор не могу найти слов, чтобы описать это лицо в такие минуты!
Но именно всматриваясь в него, я понял однажды, что всё не так просто, как мне представлялось вначале.
Когда же меня осенило? Наверное, когда я увидел его с пульверизатором под снегом. Снег был мелкий, но даже он не оставлял краске ни малейшего шанса задержаться на старых слоях. Именно вид крашеных снежинок отомкнул какой-то запор в моей голове, и я вдруг ясно понял, что мужик с пульверизатором — не обычный человек. То есть в обыденных категориях не осмыслить ни его, ни его вечное занятие.
Постепенно, перебирая в голове фантастические образы, знакомые по старым книгам и уже изрядно подзабытые с юных лет, я вспомнил Сизифа, и всё встало на свои места. Ясно представились мне и беспросветные века в царстве Аида, и суета на Олимпе, когда Гадес подал заявку на внеплановую нить судьбы, и недовольно лицо мойры Лахесис, когда Гермес принёс ей лишний мешок пряжи с привязанной к нему навощённой дощечкой, на которой было начертано «Прядение нити одобряю. Зевес».
А вот новая жизнь Сизифа до тех пор, пока он не устроился завхозом в серьёзную контору, не представилась. Потому что не важна она. Должно быть, с колыбели испытывал новоявленный Сизиф смутное томление, и сквозь гам школьной столовой мерещился ему таинственный зов, который вёл к железному забору на каменном основании. И даже соединяя судьбу со Слышь-ты-этой, в звуках марша Мендельсона и в голосе тёщи слышал он шипение верного пульверизатора.
Но нет, неважно, неважно!
А важно лишь то, что однажды новопрядённая судьба Сизифа соединилась с судьбами умных голов, которые отвечали, среди прочего, за внешний вид серьёзной конторы. Которые вручили ему пульверизатор и дали карт-бланш: «Крась хоть до второго Пришествия».
И стал он красить. В любую погоду, с раннего утра. Настойчиво и неуклонно, с неизменной туманной улыбкой. Обычно я видел его снова, проходя мимо серьёзной конторы во время обеденного перерыва — пока тень-помощник сматывала шланги и провода, он просто стоял и смотрел по сторонам. На всё вокруг: на облака, на птиц, на ветви деревьев, что покачивались перед окнами серьёзной конторы, на прохожих — и на меня в том числе. На всё, что угодно, кроме свежеокрашенного основания железного забора.
И на лице его была написано глубокое душевное спокойствие.
Честно сказать, я ему порой завидовал.
Нет, я прекрасно понимаю: любая зависть человека, обременённого кабинетной работой, к тому, кто трудится руками, да ещё «на свежем воздухе», нелепа и фальшива. Можно сколько угодно ненавидеть пресловутое перекладывание бумаг, а сменить белый воротничок на робу по своей воле решится разве что один на миллион – и тот заслуженно прослывёт сумасшедшим.
И правильно, потому что при нашем климате работа «на свежем воздухе» приносит мужчине только три вещи, и все на «-ит»: гастрит, простатит и радикулит. Завидовать нечему.
Просто слишком больших нервов стоит кабинетная работа. Любая из перекладываемых бумажек, даже если её между рождением из чрева принтера и погребением в пасти бумагорезательной машины подержат в руках не больше трёх человек, требует такой ответственности, словно от неё зависят судьбы миллионов.
Подковёрные интриги, неизбежные в любом скоплении двуногих, не утомлённых физическим трудом, стоят натруженных мышц.
Хондроз и гемморой, в сущности, не так уж выгодно отличаются от простатита и радикулита.
А гастрит вообще не различает видов работы.
Так что, сколь ни фальшива сама зависть, некоторые реальные основания для неё есть.
И потому — да, я завидовал новоявленному Сизифу. Нечасто, ненадолго. Но всё же…
***
Кризис наступил, когда город захлестнула стихия благоустройства.
Перекладывались тротуары, сносились устаревшие заборы и ларьки, вырастали новые фонтаны и диковатые архитектурные композиции…
А каменное основание железной изгороди, окружавшей серьёзную контору, какие-то умные головы решили обшить стальными листами.
Сизиф, наблюдавший, как рабочие сгружают листы миллиметровки, был бледен. Пальцы его нервно бегали по рукояти верного пульверизатора.
— А мне дальше как быть? — спрашивал он. — Я что, теперь не нужен?
— Не бойся! — ободряли его умные головы. — Работа всегда найдётся! У нас, вон, краны на третьем этаже текут. Окно на втором не открывается. На первом две двери не закрываются. На лестнице, опять же…
— Но покраска-то? — горестно восклицал Сизиф, прижимая верный пульверизатор к груди. — Это же… Это внешний вид, и благообразие, и опрятность…
— Вот насчёт опрятности — не надо, — намекали умные головы, ковыряя носками ботинок охотно осыпающиеся блёклые слои мерзкой розовато-пурпуровато-мертвенной краски.
Однако умные головы понапрасну пугали Сизифа. Такая надёжная, проверенная, практически вечная статья бюджета как покраска забора им и самим была дорога. Насладившись сизифовым страхом, умные головы сжалились:
— Не дрейфь! Стальную обшивку тоже можно красить.
— Так она ж не это… Не того она, — вздыхал Сизиф. — Надолго ляжет…
— Хех! — усмехнулись умные головы. — Ты только обожди чуток, а как сталь ржавчиной возьмётся — тогда и того…
На губах Сизифа забрезжила робкая улыбка.
— Думаете? — спросил он с надеждой.
— Знаем! — заверили умные головы. — Ржавчина так проступать будет — залюбуешься, крась — не хочу. К слову, как раз на ближайшие дни дожди обещают…
Прогнозы не обманули, короба из миллиметровки клепались над каменным основанием забора под сплошными дождями. Мохнатые разводы ржавчины буквально на глазах захватывали гладкую стальную поверхность. Рабочие ещё не замкнули периметр, а Сизиф уже приступил к пробной покраске. Его лучшие надежды оправдались: ржавчина изумительно справлялась со своей задачей и не давала краске ни единого шанса. Основание забора приобрело отвратительно болезненный вид.
В этот год я часто видел Сизифа. Не только по утрам: пришлось по различным заданиям покидать кабинет и посещать различные учреждения, и в серьёзную контору тоже наведывался, поэтому знаю, о чём говорю: и с незакрывающимися дверями сталкивался, и на раскрошившейся ступеньке лестницы спотыкался. И, повторюсь, Сизифа наблюдал часто. Не реже раза в неделю.
Сизиф красил. С медитативной грацией улитки двигался вдоль забора, сопровождаемый неизменной тенью. Змеились за его спиной провода генератора. Шипел верный пульверизатор. На лице Сизифа читалось кармическое спокойствие будды, твёрдо знающего, что было и что будет.
А у меня было столько забот, столько нервов тратил я на свою малоосмысленную беготню, нужную только системе, которой я служил, но не нужную даже ни одному из её винтиков, не говоря уже обо всех, кто не имел к системе отношения, что я опять начинал завидовать.
Почему нет? Ему ведь даже отвечать за этот забор не нужно! Ему просто выписывают дешёвую краску, которая должна быть израсходована — неважно на что. Важно только, чтобы краска всё время кончалась. Чтобы можно было заявить покупку дорогой краски, купить дешёвую и тут же опять израсходовать. И никаких претензий к Сизифу ни у кого быть не может! Когда его распекают — это лишь ритуал, дать традиции. Спектакль.
А я ведь, если подумать, тем же самым занимаюсь! Поддерживаю документооборотом движение денежных средств внутри системы, чтобы умные головы — уже в нашей конторе — тоже могли бесконечно выписывать что-нибудь вроде той же краски.
Только с меня, в случае чего, спросят строго, а Сизифу всё как с гуся вода.
Где же справедливость?
Да, гастрит уже явственно читался на его лице. Может, и другие «-иты» не за горами. И со «Слышь-ты-этой» он по телефону всё суше разговаривал. Ну а с кем не бывает? У него хоть одной проблемой меньше…
Зависть всё глубже пробиралась в душу.
***
Чрезмерно хорошо — тоже нехорошо. Это вам любой скажет. Ржавчина оказалась слишком могучим противником. Она проела в миллиметровке такие роскошные, язвенного вида дыры с рваными краями, что оторопь брала при виде их. Не забор, а фрагмент декорации к съёмкам Сталинградской битвы.
Может, умные головы ещё долго не заостряли бы внимание на таких мелочах, как честные попытки Сизифа покрасить пустоту дыр, но, видимо, пришло время какой-то проверки, или ревизии. Это было ясно по лихорадочному оживлению теней, принявшихся вдруг приводить серьёзную контору в божеский вид. Основание забора вместе с проржавевшей миллиметровкой поспешно обшили новыми листами стали.
На сей раз нержавеющей. Да ещё и — о ужас! — стилизованной под каменную кладку, так что в покраске она явно не нуждалась.
Сизиф в этом безобразии не участвовал. Мне было интересно посмотреть на его реакцию, и каждое утро, проходя мимо серьёзной конторы, надеясь увидеть его, я невольно задерживал шаг. Я был абсолютно уверен, что по окончании ревизии Сизиф снова выйдет со своим верным пульверизатором на поле бесконечной битвы, закрасит всю стилизацию и продолжит бессменный свой труд.
Однако этого не произошло.
Закрашивать стилизованную под каменную кладку сталь не пришло даже в умные головы.
А Сизиф исчез.
И почему-то думается мне, что его «отпуск» закончился. Воображение рисует ясную картину: какой-то из «-итов» оказался роковым, «Слышь-ты-эта» оплакала Сизифа, тени положили его в гроб, а рядом положили верный пульверизатор.
И очнулся Сизиф у подножия знакомой горы. Сдал пульверизатор теням, скинул погребальные одежды и подступил, нагой и угрюмый, к залежавшемуся камню.
А может быть, не так всё грустно? Может, его просто перевели на другой участок, подобрав адекватную замену прежней работе?
Не знаю. Никаких аргументов в пользу той или иной версии привести не могу. Но Сизифа я больше никогда не видел.
Скучновато стало ходить мимо той серьёзной конторы в свою контору. Я подумывал одно время подобрать другой маршрут, но удобного не нашлось. И я продолжал ходить прежней дорогой.
День за днём, год за годом.
В жару, в дождь и в снег.
Ходил, ходил и ходил…
И ходил…
#рассказ #читать #сатира