Перрон гудел, как растревоженный улей. Дембеля в новенькой форме обнимали рыдающих матерей, хлопали по плещам отцов, подхватывали на руки визжащих племянников. Воздух звенел от смеха, криков, лопавшихся от объятий воздушных шаров. Я стоял у вагона с вещмешком за плечом и искал её глазами. Только её.
Мы договорились. Чётко и ясно. «Встречу тебя на перроне, — писала она в последнем письме. — Буду в твоём любимом красном пальто. С самой большой связкой шаров. Ты сразу меня узнаешь».
Я вглядывался в каждое женское лицо, в каждую вспышку красного цвета. Сердце колотилось, выбивая лихорадочный ритм: «Скорее-скорее-скорее». Два года. Семьсот тридцать дней ожидания. И вот он, финал. Сейчас она вынырнет из толпы, кинется ко мне, и всё это — и грязь, и усталость, и тоска — мгновенно исчезнет, растворится в её объятиях.
Толпа редела. Семейные группы, обнявшись, расходились к выходам. Смех стихал, сменяясь эхом шагов под громадными сводами вокзала. А её всё не было.
В горле защемило холодное, цепкое чувство тревоги. Может, опоздала? Застряла в пробке? С телефоном что-то? Я судорожно вытащил свой допотопный аппарат, включил его. Ни одного пропущенного вызова. Ни одного сообщения.
И тогда я увидел её. Только не в красном пальто.
Она шла по краю перрона, медленно, как-то неуверенно. Не бежала, не летела. И была она не в ярком, праздничном красном, а в стареньком, поношенном сером пальто. Моя мама. В её руке болтался один-единственный, жалкий синий шарик. Она выглядела старше своих лет, и на её лице была не радость, а какая-то застывшая, виноватая скорбь.
Наши глаза встретились. Она заторопилась, сделала несколько неуклюжих шагов.
— Сыночек… — её голос дрогнул, и она бессильно опустила руку с шариком. — Встретила.
Я не двинулся с места. Не мог. Ноги стали ватными.
— Где… Лера? — выдавил я, и мои слова прозвучали глухо, как выстрел в пустоте.
Мама опустила глаза. Её пальцы сжали тесёмку от шарика так, что костяшки побелели.
— Она… она не приедет, Сашенька, — прошептала она, глядя на мои сапоги. — Прости меня. Она позвонила вчера… Сказала, что не сможет. Что у неё… дела.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и нелепые. «Дела». Два года я жил этой встречей. Каждый день, каждый час. А у неё нашлись «дела».
Мама наконец подняла на меня глаза, и в них стояли слёзы.
— Я не знала, как тебе сказать… Не хотела портить встречу. Решила… встречу тебя сама.
‼️ОБЯЗАТЕЛЬНО НУЖНО ПОСТАВИТЬ ЛАЙК, ПОДПИСАТЬСЯ И ВКЛЮЧИТЬ УВЕДОМЛЕНИЯ‼️
Она сделала шаг ко мне, потянулась, чтобы обнять, но я отшатнулся. Это был неосознанный, животный жест. Больно. Было так больно, что мир вокруг поплыл, потерял чёткость. Шум вокзала превратился в гулкий, далёкий гул.
Я видел, как дрогнуло её лицо, как больно я её ранил своим отшатыванием. Но я не мог себя контролировать. Вся моя вселенная, которая держалась на хрупкой promise этой встречи, рухнула в одночасье.
Я представил её. Леру. Не здесь, на холодном перроне, а где-то там, в тёплой комнате. Пьёт кофе. Смотрит сериал. Смеётся. С другим. Или просто одна. Неважно. Важно, что её «дела» оказались важнее меня.
Мама стояла передо мной, маленькая, сжавшаяся, с этим дурацким синим шариком — символом самого жалкого и неудачного возвращения домой в истории.
Она пыталась меня встретить. Пыталась как могла. Потому что та, которая должна была это сделать, даже не потрудилась предупредить меня сама.
Я сглотнул ком, вставший в горле, сделал невероятное усилие над собой и выдохнул:
— Пошли домой, мам.
Я позволил ей взять меня под руку. Её пальцы были холодными и цепкими. Мы пошли по перрону, пустому и безжизненному. Шли молча. Шарик у неё в руке бессмысленно болтался из стороны в сторону.
Я вернулся. Но ощущал себя не дембелем, героем, вернувшимся с войны. Я ощущал себя потерявшимся мальчиком, которого за руку ведёт домой мама, потому что больше его ждать было некому.
И самый страшный удар был не в том, что её не было. А в том, что это молчаливо понимала и она, и я. И это понимание висело между нами тяжёлым, невысказанным грузом.