Он подходит по коридору, останавливается у двери комнаты, поворачивает ручку, входит внутрь. В его руках – букет белых лилий.
Он подходит по коридору, останавливается у двери комнаты, задумывается, поворачивает ручку, входит внутрь. В его руках – букет белых лилий.
Он подходит по коридору, останавливается у двери комнаты, задумывается, стучит трижды, поворачивает ручку, входит внутрь. В его руках – букет белых лилий.
Он подходит по коридору, останавливается у двери комнаты, небрежно стучит пару раз, предупреждая о своём появлении, поворачивает ручку, входит внутрь.
– Привет, – говорит он непринуждённо во всех четырёх комнатах, отводя взгляд.
– Привет, – полувопросительно здоровается он с ней в четырёх комнатах. В его глазах мелькает опасение.
– Здравствуй, – несмело звучит его голос в шестнадцати стенах комнат.
– Хорошо, что застал тебя, – произносит он в трёх комнатах, закрывая за собой дверь во всех.
Она не оборачивается.
Она вздрагивает, но не оборачивается. Чтобы совладать с собой, подсыпает корм в аквариум с золотой рыбкой.
Она испуганно оборачивается в тридцати двух комнатах: в двадцати четырёх – на несмелое «Привет…», в восьми – на «Здравствуй».
Она берёт себя в руки и оборачивается.
Она молчит в ответ.
Она отвечает, изображая улыбку:
– Здравствуй.
Она отвечает еле слышно, сглатывая комок в горле:
– Здравствуй.
Она отвечает, сглатывая комок и изображая улыбку:
– Привет!
Она прячет руки за спиной.
В шестидесяти четырёх комнатах звучит: «Как ты?» – «Хорошо», «Как ты?» – «Нормально», «Как поживаешь?» – «Как видишь», «Как ты?» – «Зря ты пришёл», «Как дела?» – «Уходи», «Ты как?» – она пожимает плечами и отводит взгляд вправо, отводит взгляд влево, смотрит в пол, смотрит с вызовом.
Ещё одна фраза, и я наблюдаю за 1024 комнатами. И каждая из них имеет право на существование. В каждой из них они имеют право на жизнь. Кто я, чтобы судить? Я – наблюдатель. Кто решил, что я квалифицирован для такого ответственного занятия? – Сам факт того, что я наблюдаю. Ибо я есмь и объект, и субъект.
Тот, кто оставил меня здесь, проинструктировал: «Раз ты смог вспомнить того, кто жил в тебе до тебя, раз ты смог прочесть его жизнь на стропилах и балках его тела, то и тут справишься». Он сказал:
– Пари и смотри.
И ушёл.
К концу разговора они наплодят десять в сто двадцатой степени вселенных – кажется, столько вариантов у шахматной партии. С вероятностью семь девятых их разговор окончится ничем, в одном случае из восьмидесяти одного они прозреют. Квинтиллион раз они займутся сексом, 84 тысячи из них – любовью. Миллион раз он её задушит, миллиард – она упадёт виском на угол стола. Столько же раз она убьёт его – случайно, со злости, из любви и просто воспользовавшись случаем узнать себя получше: «Способна ли я на это?» Две трети смертей окажутся бездарны. В одной трети последним, что увидят её или его угасающие, перебирающие способы выжить сознания, будут протянутые к ним руки Христа и обретший плоть голос, повторяющий слова шахады.
Где-то белые лилии медленно впитают кровь.
Где-то среди лепестков будет биться на полу золотая рыбка.
И несколько раз звон стекла, рассыпающегося осколками по полу, откроет им какую-то из истин.
Я бы позволил им жить – каждой из их вселенных.
Если бы у меня был разум размером с Вселенную, я бы позволил им жить.
Если бы у меня был разум размером с Фонтан вселенных, я бы позволил нам всем жить.
Но нужно выбирать – и я выбираю.
Но нужно выбирать. И я выбираю.
Может, тот, кто сказал мне: «Пари и смотри», и был Бог? Кто ещё способен выбирать, кому пребыть, а кому – прейти? Тогда что же – это Бог ушёл? Ницше бы порадовался.
Где-то, по столешнице Мира, с четырёх его углов, стучит молоточками Время, собирая хаос их свидания в узоры, вибрируя их телами, закидывая в них случайные, не в тему, мысли, прорастающие в чувства и слова.
Моё внимание привлекает часть их судеб – те, в которых они живы своей страстью, надеждой, отчаянием. Остальные угасают, брошенные моим взглядом: остальные комнаты пусты, хоть в них и есть эти двое.
– Я взял кредит на машину, – расписывается он в бессилии своего сердца в третьем миллиарде вселенных.
– Я изменила тебе. Но ты сам виноват, – не решается она сказать о главном в сотый триллион раз.
Неловкое молчание. Неловкая улыбка. Удачная усмешка. Гнетущая пауза. Он думает, как бы уйти. Она думает, как бы выпроводить. Она думает, что хочет выпить. А лучше – напиться. У него чешется спина.
Они умирают. Для себя – и, значит, для меня. Я покидаю их – не божество, нет! – лишь клетка Его обращённого внутрь, глядящего со всех граней Мира Глаза, – но как Он покидает души. Ибо не праведными Он сотворил нас, но страстными.
Что станет с ними? Будут ли они как пустые оболочки, как сердца, сожранные, пережёванные и выплюнутые Амат – Поглощающей смерть, чтобы не пропустить неживое в царство Живого? Будут ли они носиться по ветру, неспособные даже пожелать чего-либо?
Где хранится архив мёртвых, несостоявшихся вселенных? Или Свет забывает их так, как способно Забыть только Небытие?
В первую очередь умрут те вселенные, где золотая рыбка бьётся на полу среди лепестков белых лилий. Зачем нужен мир, в котором рыбка задыхается на полу?
Иные, однако, прорастут. Как деревья под дождём. Ступень за ступенью, к небу – то Время ритмом своих молоточков строит свои зиккураты. Зачем? У Времени не спросишь. Время – это Бог вне своей Личности.
Я не пытаюсь понять, в какой из триллионов оставшихся комнат «истинное я» этих двоих. Даже если они где-то есть – в чём я обязан сомневаться, – попытка разыскать Человека будет предательством остальных, ещё живых его и её. И мне ли искать «личность», когда я сам – всего лишь (не менее чем) Наблюдатель: и субъект, и объект, недоказуемый и неопровержимый.
Но порой ощущаемый. Вот я замечаю её – миллиард «её», – безмолвно кричащую на дне своего бытия – воронки своего существования: «Ты есть, Бог? Мне больно!» – слабое пламя её свечи источает зыбь вопросов в будущее. Я отвечаю: «Он где-то здесь. И ты – здесь: я вижу тебя». Я молчу о «здесь»: надежда всегда обращена в будущее, но будущее настолько едино с прошлым – как земля, пропитанная водой, – что даже настоящее становится фикцией. А как назвать время, что слева, и время, что справа?
Она ухватывается за нить ответа, она просит его:
– Обними меня, – в сотнях миллионов комнат.
Она ухватывается за нить-ответ, она спрашивает его:
– Ты ещё любишь меня? – в сотне миллионов комнат.
Она, как настоящая женщина, слышит ответ на нити, и говорит ему:
– Как глупо… Прости, – в десятках миллионов комнат.
Как все женщины, способные вплетать нити ответов из своего будущего в пряжу своих судеб и потому живущие дольше, она берёт его за руку в сотне тысяч комнат.
Как отчаянно храбрая женщина, она всматривается в его глаза, пытаясь понять тысячу раз.
Как чистый человек, она видит сотню бездн, за которыми – Свет, оберегаемый Тьмой.
Как Человек, она – всего (целых!) дюжину раз – узнаёт Его:
– Ты?! – не верит она себе.
Он отвечает ей. Как Человек. В один-единственный, обрастающий текучими кристаллами вечности, миг:
– Я.
Вибрация молоточков и барабанов Времени стихает, и становится слышен шелест его волн.
Зиккурат достроен.
Автор: Рустам Мавлиханов
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого.