Ну что тут сказать? Ну вот что тут тут сказать, когда видишь такое? Когда видишь, как человек — и не просто человек, а целый, с паспортом, с трудовой книжкой, с высшим образованием, между прочим, — как он, значит, сидит на своем рабочем месте и... и не делает. Нет, не то чтобы он *ничего* не делал. Он же не столб, в конце концов. Он там что-то двигал, что-то перекладывал, вздыхал, отвлекался на муху, которая пролетала за окном с чувством глубокой, почти экзистенциальной осмысленности. Но вот именно того, чего от него ждали, за что ему, собственно, платили — вот этого не было. И не будет. Потому что для этого нужно было *делать*, а не *перекладывать*.
И ведь это же не вчера началось. Это же годами, понимаете? Как плесень, которая не просто растет, а еще и пускает корни, и уже не понятно, где плесень, а где стена. Работница. Галина. Имя такое... ну, Галина. Ничего в нем нет, никаких предрассудков. Просто имя. Но за этим именем скрывалась целая, нет, не стихия. Стихия — это когда мощно, неудержимо. А это было такое... болото. Вязкое, медленное, затягивающее. И все, кто рядом, тоже начинали замедляться, покрываться тиной.
Начальница, назовем ее, допустим, Елена Петровна. Женщина, скажу вам, не из простых. Она же не просто директор. Она — мыслитель. Или, как минимум, стратег. Потому что управлять вот этим всем — это не на стуле сидеть. Это шахматы, только фигуры ходят, куда хотят, а иногда еще и норовят застрелиться от собственной бессмысленности. И вот Галина. Она не просто не справлялась. Она, можно сказать, *виртуозно* не справлялась. Она брала задачу, казалось бы, простую, как три рубля, и превращала ее в квест. В философскую притчу о бессмысленности бытия. Отчет? Не проблема. Через неделю вы получали не отчет, а скорее… лирическое эссе с элементами чисел, написанное почерком, который мог бы быть расшифрован только после долгих лет медитации. И с ошибками. Много.
Елена Петровна пробовала все. Ну вот *все*. И беседы, которые начинались по-доброму, а заканчивались вот этим вот молчаливым, почти буддийским взглядом Галины, как будто она не здесь, а где-то в другом измерении, где отчеты не существуют. И курсы повышения квалификации, после которых Галина приходила с видом человека, познавшего Дзен, но так и не познавшего Excel. И замечания, которые записывались, подписывались, подшивались, но на Галину действовали примерно так же, как морской бриз на гранитную скалу. То есть никак.
И вот однажды, сидя у себя в кабинете, Елена Петровна смотрела в окно. На суетящихся людей, на пробки, на голубей, которые, в отличие от Галины, знали, что им нужно делать. И в голове у нее крутились все эти мысли. Что вот так уволить – это же волокита, это же комиссия, это же профсоюз, это же потом "необоснованно", "нарушение трудового законодательства", и потом сиди и доказывай, что человек не просто не работал, а буквально *отказывался* работать, даже когда его привязывали к стулу и тыкали носом в монитор. Да и Галина, она же не пьяница, не воровка, не дебоширка. Она просто... Галина. Неэффективная, как дисковый телефон в эпоху мессенджеров. Как парусник на автобане.
И вдруг... вот оно! Как будто лампочка над головой загорелась, только не электрическая, а такая... лампочка человеческой души, понимаете? Загорелась и осветила самую темную, но самую плодотворную часть человеческой натуры. Тщеславие. Ну что тут поделать? Мы же люди. Мы любим, когда нас хвалят. Мы готовы поверить в любую чушь, если она звучит достаточно убедительно и адресована *нам*. Мы готовы закрыть глаза на реальность, если нам говорят, что мы — исключительные. Особенно те, кто в глубине души (а иногда и на поверхности) подозревает, что он, мягко говоря, не очень.
Елена Петровна вспомнила, как Галина, после какого-то бессмысленного, но очень старательно нарисованного наброска для презентации, совершенно серьезно сказала: "Мне кажется, в этом есть что-то от Пикассо". От Пикассо, Карл! Или Галина, когда ее попросили организовать простой сбор подписей, сделала из этого целое социологическое исследование с графиками, которые никто не мог понять, но которые выглядели, ну очень *художественно*.
И вот тут Елена Петровна поняла. Надо не давить. Надо не ругать. Надо не учить. Надо... возвышать. Надо расстелить перед Галиной ковровую дорожку из комплиментов, такую широкую, такую мягкую, чтобы она шла по ней, не замечая, как постепенно оказывается за пределами этой организации.
Началось все с малого. "Галина, — сказала как-то Елена Петровна, проходя мимо ее стола, — вы знаете, у вас такой... самобытный подход к систематизации документов. Ни у кого такого нет". Галина вздрогнула. Подняла глаза. Ее обычно затуманенный взгляд вдруг прояснился. "Самобытный?" — переспросила она, как будто пробуя слово на вкус. "Именно, — кивнула Елена Петровна, уже чувствуя, как внутри нее распускается цветок стратегии. — Это... это не шаблонно. Это показывает глубину вашего внутреннего мира".
Галина на следующий день пришла с каким-то особенным блеском в глазах. Она даже попыталась что-то там упорядочить на своем столе, но, конечно, в своем, "самобытном" стиле. Елена Петровна заметила. "Галина, — сказала она чуть позже, — я вот смотрю на вашу работу, и знаете, что меня поражает? Ваша *смелость*. Не каждый отважится на такой... нетрадиционный путь".
И тут началось. Галина, которая раньше боялась каждого шороха, каждого вопроса, начала понемногу расцветать. Она начала воспринимать свою некомпетентность не как недостаток, а как... особенность. Как знак избранности. "Да, — думала Елена Петровна, наблюдая за этим процессом, — мы же все хотим быть особенными. Особенно те, кому до этого далеко. Они особенно сильно хотят. И чем больше им говорят, что они особенные, тем меньше они сверяются с реальностью".
Елена Петровна не останавливалась. Она подходила к столу Галины, брала в руки какой-нибудь бессмысленный документ, который Галина только что "анализировала", и задумчиво произносила: "Галина, вот вы видите не просто цифры, да? Вы видите за ними... судьбы. Человеческие. Это редкий дар. У вас, я бы сказала, *интуитивный* подход к аналитике". Галина кивала, раздуваясь от гордости, как индюк. "Да, Елена Петровна. Я всегда чувствовала, что цифры — это не просто числа. Это... послания". И тут Елена Петровна внутренне закатывала глаза, но внешне сохраняла непоколебимую серьезность.
Комплименты становились все изощреннее. "Галина, ваш взгляд на структуру документооборота... он меняет парадигму! Мы все тут по старинке, а вы... вы видите невидимое. Это почти эзотерический уровень понимания бизнес-процессов". Или: "Ваше умение находить нестандартные решения, Галина... это не просто талант. Это гений. Вы ведь не просто делаете, вы *творите*".
Галина, конечно, творила. Она, например, один раз перенесла все важные файлы на флешку, подписала ее "Галина. Мое видение мира" и спрятала в какой-то чулан, потому что "традиционное хранение данных ограничивает потоки энергии". Елена Петровна, найдя флешку и вернув ее на сервер, лишь глубоко вздохнула. Но, конечно, похвалила Галину за "неординарное мышление" и "поиск альтернативных форм хранения информации".
Постепенно, Галина начала искренне верить, что она — непризнанный гений. Что ее уровень слишком высок для этой скучной, рутинной работы. Что она — птица высокого полета, а ее держат в курятнике. Она начала приходить на работу с видом человека, которому нужно преодолевать себя, чтобы снизойти до этих простых смертных, до этих бумажек, до этих отчетов, которые, по ее мнению, не соответствовали ее "универсальному интеллекту".
"Галина, — однажды произнесла Елена Петровна, присев на край стола сотрудницы и глядя ей прямо в глаза с глубоким, почти отеческим (хотя они были ровесницами) пониманием, — я вот смотрю на вас и думаю... неужели такой талант, такой *неограниченный* потенциал, такая *широта* души могут быть ограничены рамками нашего скромного офиса? Неужели вам не тесно здесь?"
Галина вздрогнула. В ее глазах появились слезы. Настоящие слезы, заметьте! Слезы осознания собственного величия и несправедливости мира. "Елена Петровна, — прошептала она, — я... я сама чувствовала, что... что это не мое".
"Именно! — воскликнула Елена Петровна, внутренне ликуя, как полководец, видящий, как вражеская армия сама себя окружает. — Ваша натура жаждет простора! Вашей душе нужны *горизонты*! Неужели вы готовы растрачивать себя на эти... на эти протоколы, на эти таблицы? Вам нужно что-то большее, Галина! Вам нужна сцена! Вам нужна... *свобода*!"
И тут она, с легким, почти небрежным движением, достала из папки чистый лист бумаги. "Вот, Галина, — мягко произнесла Елена Петровна, протягивая ей лист и ручку, — это не просто заявление. Это... это ваш билет в новую жизнь. Это ваш манифест. Манифест свободы и самореализации. Вы же чувствуете, да? Как весь мир ждет вашего появления?"
Галина взяла ручку. Ее рука чуть подрагивала. Она посмотрела на чистый лист, как на открытое море. Она верила. Верила каждой букве, каждому слову. Она видела себя не просто увольняющейся работницей, а великой личностью, которая уходит, потому что этот мир ей мал. Она виписывала не заявление об увольнении, а, без пяти минут, философский трактат о своем предназначении. Она представляла, как она, Галина, выйдет из этих душных стен и пойдет навстречу своей, ну, скажем, судьбе. Какая судьба? А кто ее знает! Главное, она *есть*. И она *ждет*.
Она писала медленно, выводя каждую букву, словно это были иероглифы древнего знания. И когда она закончила, и когда она протянула этот лист Елене Петровне, ее взгляд был настолько торжественным, настолько исполненным предвкушения, что Елена Петровна невольно почувствовала легкий укол совести. Ну, такой... почти незаметный. Как легкий укус комара, которого тут же прихлопнули. Потому что дело-то сделано.
"Спасибо, Галина, — сказала Елена Петровна, принимая лист. — Вы сделали правильный выбор. Мудрый выбор. Смелый. Я уверена, ваш талант найдет достойное применение. Мир ждет!"
И Галина ушла. Ушла с гордо поднятой головой, не прощаясь с коллегами, которые, конечно, ничего не понимали. Что это было? Откуда такая перемена? Почему Галина, которая еще вчера боялась собственной тени, вдруг стала такой... ну, такой вот, *особенной*? Она вышла в мир, готовая к подвигам, к новым вершинам, к открытию своих "необычайных способностей". И Елена Петровна, глядя на ее удаляющуюся спину, подумала: "Ну вот. Одним мучеником в офисе меньше. А одним непризнанным гением в мире — больше".
И знаете что? Это же не про Галину. И даже не про Елену Петровну. Это про нас. Про каждого из нас. Про то, как легко мы ведемся на лесть, как охотно мы верим в собственное величие, особенно когда оно не подкреплено ничем, кроме чужих слов. Про то, что иногда, чтобы решить проблему, нужно не бороться, а просто поддакивать. Гладить по шерстке. И направлять. Направлять туда, где им, ну, скажем так, будет лучше. А нам – спокойнее.
И что мы имеем в итоге? Мир получил еще одного "уникального" специалиста, который, скорее всего, еще где-то проявит свои "нестандартные подходы". А офис получил... тишину. Понимание. И возможность наконец-то сдать отчеты без философских отступлений.
Вот и все. А вы говорите, менеджмент – это сложно. Менеджмент – это психология. Глубокая. Иногда жестокая. Но всегда, всегда удивительно человеческая. И, как ни крути, эффективная. Посмотрите на себя. Разве вы не слышали сегодня комплимент? И разве не почувствовали, как внутри что-то, ну, что-то такое, теплеет? Вот и Галина так же. Только сильнее. А что потом? А что потом... Ну, это уже совсем другая история. Про поиск себя. И про суровую правду жизни, которая, к сожалению, не всегда слушает комплименты. Вот так вот.