Детство, прерванное войной
Сентябрь 1941 года. В маленькой деревне Подборовье царит тревога: немецкие оккупанты подходят всё ближе. Трёхлетняя Нина жмётся к маме, сжимая в руках тряпичную куклу. Вдруг во двор врываются чужие солдаты. Один из них рычит команду:
"Шнель, шнель!" – торопит он по-немецки, размахивая винтовкой.
Малышка не понимает немецких слов, но чувствует опасность. Она послушно топает короткими ножками, прижимая к груди свою игрушку:
"Иду, иду…" – лепечет Нина на своём родном языке, пытаясь не отстать.
Однако терпение солдата на исходе. Он грубо хватает девочку за шиворот, её ноги отрываются от земли. Мир переворачивается – кукла выпадает из рук Нины и летит куда-то назад. Солдат швыряет ребёнка в кузов грузовика, битком набитого перепуганными людьми.
Мама успевает в последнюю секунду поймать дочку на руки – к счастью, Нина не ударилась и не ушиблась. Гружёная семьями соседей и плачущими детьми, машина трогается в неизвестность. Так началась одна из самых страшных глав маленькой Нины Манасевич – дорога в неволю.
Ещё совсем недавно её жизнь была совершенно иной. Нина появилась на свет 7 июня 1939 года, в мирной довоенной деревне Подборовье Батецкого района. Мама и папа, молодые колхозники, радовались своим детям – старшей дочери Любочке и младшей Ниночке.
Семья Тимофеевых жила дружно и трудолюбиво: отец, Александр Николаевич, был председателем местного колхоза, мама трудилась в поле. В деревне строились новые дома, рождались дети – жизнь казалась светлой и счастливой. Но все планы и мечты перечеркнула война.
Когда осенью 1939 года началась Финская война, отца забрали на фронт. Он так и не успел вдоволь нарадоваться на маленькую Нину – ушёл на службу, когда дочь была ещё в колыбели. С Финской войны Александра сразу направили на защиту Ленинграда.
Вскоре грянула Великая Отечественная. Летом 1941-го линия фронта стремительно приблизилась к родной деревне. Молодые мужчины ушли в армию, и в сёлах остались только женщины, старики и дети.
Нина почти не помнит первые дни войны – ей было всего два года. Но семейные легенды сохранили жуткие картины.
В конце сентября 1941 года в Подборовье вошли фашисты. Гитлеровцы устроили показательное устрашение: сразу сожгли почти все дома в деревне. Испуганные жители с малыми детьми прятались кто где – мама Нины вместе с бабушкой и соседями увели ребятишек в лес, надеясь укрыться там до ухода врага.
Однако в сырых лесных болотах долго не продержаться – через пару дней беглецы выбросили белое полотнище, сдаваясь на милость победителей. Немцы, не найдя в деревне партизан, позволили уцелевшим вернуться, но жить теперь приходилось в землянках – село было выжжено дотла. В таких жутких условиях семья дотянула до начала 1942 года.
Депортация: от родного края – в чужую землю
В конце 1941-го оккупанты объявили, что местных жителей отправят на работы в Прибалтику. Зимой 1942 года к землянкам подогнали грузовик – легендарную советскую "полуторку".
Солдаты вытаскивали людей из укрытий: "Schnell!" – "Быстро!". Мама, схватив Нину и её старшую сестрёнку Любочку, бросила взгляд на пепелище, где когда-то был их дом. За считанные минуты семейство оказалось в кузове среди десятков таких же плачущих соседей.
Из рассказов матери Нина потом узнала подробности того дня. Раздосадованный солдат, видя как малышка еле плетётся с любимой куклой, и крикнув "Шнель!", вдруг схватил девочку за шкирку и швырнул в кузов грузовика. К счастью, мама поймала её на лету – об этом Нина уже не помнила сама. Так их увезли в Литву и Латвию.
В прибалтийских селениях всех высадили для распределения. Местные фермеры пришли выбирать себе работников-рабов. На этом рынке живого товара один за другим находили "хозяев" бездетные женщины. Маму Нины брать не спешили – ведь при ней двое маленьких девочек, а лишние рты на хуторе не нужны. Семья стояла в тревоге, не зная, что с ними будет.
Неожиданно где-то прозвучало: у этой женщины муж – красный командир на фронте! Видимо, среди селян нашёлся осведомлённый. Немцы, услышав про мужа-офицера, тут же переменились в лице. Маму отвели в сторону и сухо объявили:
"Вы поедете дальше, в Германию".
Этот приказ прозвучал как приговор. По подозрению в связях с партизанами семью красноармейца решили отправить прямиком в рейх, минуя Прибалтику. Родная тётя мамы – Екатерина Алексеевна (бабушка Катя, как звали её дети) – не бросила племянницу. Увидев, что племянницу с девочками силой гонят на вокзал, бабушка Катя добровольно пошла с ними, чтобы разделить их участь.
Вскоре женщин и детей погрузили в поезд на запад.
Дорога в Германию
Несколько суток тряски в холодном вагоне стали для Нины первыми осознанными днями в аду. Их везли в товарных вагонах-теплушках – как скот, без окон, с крохотными щелями под потолком. Людей набилось столько, что они стояли вплотную, кое-кто приседал прямо на пол. В углу вагона зияла дыра для справления нужд. Смрад стоял невыносимый, воздуха не хватало.
Маленькую Нину почти всё время на руках держала бабушка Катя. Мама поддерживала рядом старшую Любочку, стараясь приободрить. Девочки были измождены, но Нина, по воспоминаниям, всё равно оставалась весёлым ребёнком, который ничего не понимал. Её близкие делали всё, чтобы малышка не заметила окружающего кошмара.
Спустя несколько дней измученный состав наконец остановился. Когда узников вытащили наружу, они увидели вокруг вышки с пулемётчиками и ряды колючей проволоки – так встретил их немецкий концлагерь.
Концлагерь: разлука с матерью
Тут же семья была разъединена. Маму и бабушку Катю отвели в сторону охранники – женщин гнали в один барак, а детей погнали в другой. Нина лишь успела увидеть мамины глаза – полные ужаса и слёз – и их разлучили. Беспомощно крича, девочка пыталась вырваться обратно к матери, но чужая жесткая рука удержала её.
Нину, Любочку и десятки других малышей загнали в отдельный детский барак. Территория была обнесена несколькими рядами колючей проволоки, по верху которой шли усиленные спирали с острыми шипами. Внутри барака стояли трёхъярусные нары. Самых маленьких, вроде Нины, определили на нижний ярус, детей 6–7 лет – на средний, а самых старших (около 10 лет) – наверх. Любочка, как десятилетняя, забралась на самый верх.
Присматривать за детьми поставили немецкую надзирательницу – сухую женщину в форме, неизменно в сапогах и с плёткой в руке. Она с первого дня внушила страх. За малейшую провинность эта фрау хлестала ребят плёткой. Нина быстро научилась прятаться от её взгляда.
Однажды случилось то, что Нина Александровна помнила потом всю жизнь. Мимо лагерной ограды проходила местная немецкая женщина и, увидев голодных детей, бросила им кусочек хлеба.
Маленькая Нина подняла этот хлеб и, затаив дыхание, сжала в кулачке. Но не успела она отнести находку ко рту, как надзирательница всё заметила. Раздался визгливый крик, свистнула плеть – удар пришёлся девочке по руке.
Боль расколола ладошку, хлеб выпал в пыль. Злая немка прогнала Нину, а драгоценный кусочек растоптала каблуком. Голодный ребёнок остался ни с чем. Жестокая "воспитательница" и её плётка стали одними из самых страшных образов детских воспоминаний Нины.
Барак голодных призраков
В лагере каждый день был борьбой за выживание. Узники постоянно мучились от голода. Кормили их лишь брюквой, гнилой свёклой да пустым кипятком – дети пухли и превращались в живые скелеты.
Через забор доносились манящие запахи еды из соседнего лагеря военнопленных, где рацион был получше, и от этих ароматов у малышей кружилась голова. Чтобы не умереть, ребята шли на риск: воровали сырую картошку и другие овощи у лагерных охранников.
Мамы навещали детей раз в неделю, но им и самим нечего было принести. Иногда старших девочек выводили работать на огород, и Любочка тайком приносила Нине в подоле морковку – грязную, но такую сладкую. Эта малость помогала выжить, но чувство голода не покидало никогда.
Каждое утро всех узников выстраивали на перекличку, пересчитывая их по номерам. В лагере вместо имён у людей были номера. Номера заключённых клеймили прямо на коже: взрослым и детям старше 8 лет выжигали штамп на запястье. Десятилетней Любочке нанесли такой номер, и шрам от него она носила всю жизнь. Маленьких детей вроде Нины не метили, видимо считая их ненужными обречёнными.
Несмотря на смертельный риск, мама Нины и другие женщины, работавшие на принудительном труде в лагере, решились на тихий саботаж. На оружейном заводе, под надзором охранников, они собирали немецкие бомбы.
Молоденькие девушки 16–17 лет трудились рядом со своими матерями, и вместе они тайком подсыпали в корпуса бомб обыкновенный песок вместо пороха.
Чудо произошло: на дальнем фронте одна из таких бомб не разорвалась как должно. Говорили, что это случилось под Сталинградом – снаряд, начинённый песком, просто развалился, не убив никого. Так жизнь советских солдат была спасена от невидимого подвига лагерных узниц.
Однако тайное быстро стало явным. Немцы искали виновных и установили, что бомба с песком была произведена на их заводе в концлагере. Кара последовала страшная.
Однажды днём заключённых созвали на плац и заставили смотреть, как на виселице нацисты казнили семь девушек. Маленькая Нина стояла в толпе, ей шёл шестой год, и она не могла отвести глаз от этой жуткой сцены.
"Я очень хорошо помню, как их, семь наших девчонок, повесили. Это я уже очень хорошо помню", – вспоминала она потом.
Среди тех, кто устраивал диверсию на заводе, была и мама Нины – ей чудом удалось избежать подозрений.
Освобождение. Дорога домой
Весной 1945 года в воздухе пахло и дымом пожарищ, и близкой свободой. Война приближалась к концу.
Нина очень хорошо помнит день своего освобождения: пылающие бараки концлагеря, чёрный дым столбом, и она – худенькая пятилетняя девочка в полосатой робе стоит возле огромного рва. Этот ров казался ей бесконечным, а выход из лагеря – недостижимым. Казалось, они никогда не выберутся на волю.
В руке Нина сжимала свою единственную игрушку – маленькую изящную немецкую туфельку, которую она подобрала в лагере и берегла как сокровище.
И вдруг послышался гул мотора, чужие крики сменились родными голосами. Лагерные ворота со скрежетом распахнулись.
“И наш танк, и звёзды на танке!” – до сих пор в голосе Нины звучит восторг того момента.
В ворота вломился советский танк с красной звездой на броне, проломив их насквозь. За танком бежали солдаты-освободители.
“Мальчики наши с буханкой хлеба”, – вспоминала Нина.
Ей тогда эти мальчишки-пехотинцы показались взрослыми дядьками (хотя многим едва исполнилось двадцать). Один солдат в пыльной гимнастёрке прыгнул с брони и протянул узникам самую ценную вещь на земле – свежий хлеб.
Плачущие от радости женщины и дети тянули руки к этой буханке. Для заморенных голодом людей этот мягкий душистый хлеб казался настоящим чудом. Нина смотрела на солдат широкими от изумления глазами: неужели пришли наши, спасли, неужели можно больше не бояться?
Освобождённые стояли растерянно, не зная, что делать дальше. Многие плакали и смеялись одновременно. В суете появились какие-то гражданские мужчины – возможно, представители местных властей. Они уговаривали женщин остаться: мол, можно жить и работать здесь, на чужбине, начинать новую жизнь в Западной Европе.
Но ни одна из матерей не согласилась. Все как одна твердили, что хотят только домой, на свою родину. Для Нины, её мамы Анны и бабушки Кати мысль была одна – возвратиться в родную деревню, если уж Бог спас им жизнь.
Дорога домой оказалась долгой и трудной, полною лишений, но полною и надежды. Нине с семьей повезло подняться на проходящий воинский эшелон. Они ехали на открытой платформе, среди груды покорёженной военной техники. Рядом ржавели разбитые танки и грузовики – трофеи и обломки войны, медленно ползущие обратно на восток.
Чтобы девочки не упали на ходу, привязали их полотенцами: сестрёнку Любу – к маме, Нину – к бабушке. К самому танку, стоящему на платформе, женщины прикрепили концы простыни, обвязавшись за пояс. Так, привязав себя и детей к железу, семья преодолела тысячи верст пути.
Они проехали через разбитую войной Польшу, через белорусский город Гродно – мимо дымящихся развалин, бесконечных колонн беженцев. Холодный ветер пронизывал до костей, но сердце согревала мысль о доме.
Когда наконец добрались до родной земли, радость оказалась горькой. Деревня Подборовье встретила их тишиной руин. Ни собственного домика, ни привычного уклада – ничего не уцелело.
Отец Нины не вернулся с фронта: узнав ещё в 1942 году, что жена и дети угнаны немцами в лагерь, он пал под Ленинградом. Как потом говорили односельчане, папа Александр, узнав о беде семьи, потерял волю к жизни и погиб, высунувшись под пули на Синявинских болотах.
Таких овдовевших семей, как Манасевич, были десятки. В 1945-м в посёлок Батецкий и окрестные деревни вернулось всего пятеро мужчин – и те калеки (кто без руки, кто без ноги, кто контуженый).
Молодые женщины 27–30 лет остались одни с ребятишками. “Вдовы России – бедные женщины, ни одного мужика…” – горько говорила Нина о своей матери и её подругах.
Но эти вдовы не сдавались: объединившись, они начали отстраивать жилища и хозяйство с нуля.
Маме Нины с дочками долгое время негде было жить. Первое время приходилось ютиться прямо в воронке, вырытой взрывом, прикрыв её досками и землёй. Затем всей деревней выкопали несколько землянок. В такой сырой землянке семья Нины прожила долгих восемь лет.
“До 1953 года мы жили в землянке, да ещё и ни обуты, ни одеты…” – вспоминала она.
Зимой в тех земляных норах стоял лютый холод: промёрзшая земля тянула тепло из тел. Детям не хватало одежды и обуви – зачастую бегали босиком даже по морозу. Не раз маленькая Нина мерзла так, что ноги не чувствовали земли, а голодные обмороки стали обычным делом.
Лишь через восемь лет, когда ей исполнилось четырнадцать, Анна Тимофеева (мама Нины) получила от колхоза новый дом. Да что за дом – коробка без пола, без окон и дверей. Но и тому были рады: своя крыша над головой, пускай вместо стёкол – фанерки, вместо двери – старая штора.
Послевоенная жизнь была тяжелой. Еды катастрофически не хватало. Каждый день с рассвета и до сумерек женщины работали в поле – восстанавливали колхоз.
Любой труд был ценный: если мужичок-сосед позовёт копать картошку – идёшь копать, потому что за это дадут пару клубней домой. У кого чудом сохранилась корова – государству надо сдать молоко; есть куры – сдай яйца; овцы – отдай шерсть. Нине с сестрой часто доставались только похлёбка из брюквы да мороженая картошка.
В школе Нина училась с невероятным рвением – слишком велика была жажда нормальной жизни. Но учёба давалась ценой огромных усилий. Первые годы школа была близко, в трёх километрах, куда дети бегали босиком через ручьи.
А вот старшие классы – в десяти километрах, в соседнем селе, где работал интернат. Приходилось уходить из дома на всю неделю. Иногда Нина буквально падала от слабости. Однажды, стоя в очереди на станции Мойка за хлебом, девочку затрясло крупной дрожью – сказались болезни, подхваченные в лагере. Но даже болезнь не могла заставить её бросить учёбу.
Однако не только голод и холод были врагами семьи. В родной стране их ждало ещё одно испытание – несправедливое клеймо предателей. Вместо сочувствия многие вернувшиеся женщины и дети почувствовали на себе холод отчуждения.
Таких, как они, нередко считали “врагами народа”, будто пленные своей судьбой провинились перед Родиной. Нине повезло вырасти в глухой деревне, где на неё не сразу обрушились все эти обвинения. В пионеры её всё же приняли – возможно, из-за незнания или по доброте сельских учителей.
Но позже, уезжая учиться в город, девушка услышала предупреждение: “Ради Бога, ты только не говори никому, где была в войну”. Знак на всю жизнь: о пережитом горе лучше молчать, иначе могут и судьбу покалечить.
Нина знала, что некоторые её сверстники так и не доехали до Ленинграда, куда направлялись поступать – их с мамами завернули и отправили в Сибирь, как неблагонадёжных. Эта несправедливость болью отозвалась в сердце Нины.
Лишь десятилетия спустя, в конце 1980-х, она и такие, как она, смогли открыто рассказать о своём военном детстве и уже в новой России получить признание, которого были лишены столько лет.
Несмотря на все преграды, Нина Александровна Манасевич сумела выстоять и построить свою жизнь. Окончив школу с золотой медалью, она по-прежнему вынуждена была преодолевать трудности на пути к мечте. Власти потребовали, чтобы отличница отработала два года в колхозе, прежде чем продолжить учёбу.
Юная Нина не спорила – слишком сильно она хотела вырваться вперёд. Вместе с мамой они организовали небольшое хозяйство: вставали в три часа ночи, ходили на ферму доить коров. Полтора года Нина трудилась до изнеможения, и лишь затем ей выдали паспорт, позволив поступить в техникум.
На крохотную стипендию в 18 рублей она питалась одним чёрным хлебом да мелкой солёной рыбкой, но была счастлива учиться. Получив образование, Нина устроилась работать в школе. Она переехала в город Ломоносов под Ленинградом, вышла замуж и начала новую главу жизни.
Чтобы помочь маме и обеспечить семью, Нина бралась за каждую возможность подработать.
“Людмила Ивановна всегда говорила: “Нина, мне не нужно столько уроков, забери ты себе”, – с благодарностью вспоминает она коллегу, которая уступала ей лишние часы преподавания.
Так Нина с радостью работала на полторы ставки, глядя в будущее без страха.
Прошли годы. Ветер истории переменился. Нина Александровна стала уважаемым педагогом, вырастила сына. И лишь память о военном детстве навсегда осталась с ней – в шрамах на душе и небольших странностях, понятных только тем, кто пережил такое.
Например, много лет спустя, когда жизнь наладилась, она вдруг начала собирать мягкие игрушки. Огромное количество плюшевых мишек, зайцев, щенков поселилось в её доме. Эти игрушки – символ украденного детства, которого у неё не было.
“Мама, убери свои игрушки!” – смеётся её взрослый сын Алексей, глядя на этот плюшевый хаос.
“Лёша, я этого сделать не могу. Когда меня не станет, вы всё это выкинете”, – отвечает Нина Александровна.
Она по-прежнему бережно хранит каждую игрушку, как когда-то хранила ту единственную детскую туфельку. Потому что память – самое ценное, что остаётся.
И история маленькой девочки из концлагеря Нины Манасевич живёт в её сердце, напоминая всем нам о силе духа, любви и надежды, которые помогают выжить даже в самые тёмные времена.