Знаешь, каково это - проснуться в шестьдесят пять и понять, что всю жизнь был не живым, а нарисованным?
Я как тот барин на стене, которого годами вытирали тряпкой, и краски слезли, и сам холст истончился. И остался один призрачный контур. Меня зовут Виктор. И это не красивая история о поздней любви.
Это история о трусости. И о том, какую цену платишь за внезапную смелость.
Мой "ещё раз" зовут Ирина. Мы познакомились в поликлинике, в очереди к кардиологу.
Романтика, да?
Не ресторан, не танцы. А длинный коридор, пахнущий хлоркой и старостью, и скрипучие стулья. Она сидела напротив, не листала телефон, а смотрела в окно. И в её глазах было не ожидание своей очереди на экг, а какое-то другое, глубокое измерение. Как будто она видела не грязный двор больницы, а море.
Мы разговорились. Обо всём и ни о чём. О том, что таблетки от давления - это отрава, о том, что в буфете опять нет нормального кофе, о воробьях за окном. Обычный треп двух пенсионеров. Но для меня это был не треп. Это был первый глоток воздуха после сорока лет под водой.
Сорок лет.
Цифру эту я произношу, и внутри всё сжимается в каменный ком. Сорок лет я прожил с одной женщиной. Не потому, что был несчастен в каком-то кричащем смысле. Мы просто... существовали рядом. Как два шкафа в одной комнате. Не мешаем друг другу, пылимся, и всё.
Общих детей нет, общих интересов - тоже. Просто когда-то, в далекой молодости, так сложилось. Поселились вместе, потом расписались - зачем? А почему бы и нет?
И понеслось. Дни, месяцы, годы. Рутина. Утром - чай, я уходил на работу, она смотрела сериалы. Вечером - ужин, телевизор, сон. Выходные - уборка, рынок. Как будто кто-то прописал нам алгоритм, и мы его добросовестно исполняли, не смея сбиться. Не было скандалов, не было измен. Была тихая, серая, абсолютная пустота. Мы забыли друг на друга злиться. Это хуже.
И вот в этой очереди ко мне вернулось ощущение, что я - живой. Что моё сердце стучит не просто так, перекачивая кровь, а потому что оно увидело что-то красивое. Что я могу сказать что-то, и меня не просто выслушают из вежливости, а услышат, поймают мысль, бросят свою. Это был наркотик.
Мы стали встречаться. Да, в шестьдесят пять лет встречаться. Ходить в парки, в кино (я первый раз за двадцать лет был в кинотеатре), пить кофе в кафешках. Говорить. Говорить без конца.
Я узнал, что она вдова, что любит Есенина и выращивает на балконе пеларгонии, что в юности мечтала стать геологом.
Я рассказывал ей о том, как чуть не сбежал на БАМ, о том, о чём молчал десятилетиями. Мы смеялись. Я забыл, что так можно - просто смеяться, откинув голову.
И этот страх - умереть, так и не узнав, каково это - быть по-настоящему любимым и любить - он стал моим вторым сердцем. Он стучал громче первого, настойчивее, требовательнее. Он кричал: "Ты не успеешь! Ты уже на пороге! Сделай что-нибудь!"
Я сделал. Ушёл. Сказал жене всё как есть. Не про измену, нет. Ирина здесь ни при чём. Я сказал про пустоту.
Про то, что мы украли друг у друга жизнь. Она не плакала. Она посмотрела на меня так, как смотрят на вещь, которая неожиданно сломалась после сорока лет службы - с недоумением и досадой.
-Ты в своём уме? В твоём-то возрасте? На что ты надеешься? - вот всё, что она сказала. И этот вопрос висит во мне до сих пор.
Теперь о втором страхе. О том, что пришёл после. Я боюсь жить с этим выбором. Не потому, что разлюбил Ирину. Нет. Я её люблю каждой порой, каждым скрипом своих старых костей. Я боюсь самого себя. Боюсь того вируса свободы, который в себя запустил.
Я прожил жизнь по правилам. Тихо, удобно, безопасно. Не высовывался. Не рисковал.
А теперь сбросил кожу, и всё кругом слишком яркое, слишком громкое, слишком опасное.
Каждый день с Ириной - это счастье, от которого физически больно. Потому что я не знаю, как с ним обращаться. Я не умею быть счастливым. Я всю жизнь тренировал мышцу терпения, а мышца радости у меня атрофирована.
Ловлю себя на диких мыслях. Вот мы варим вместе суп на её маленькой кухне, и она смеётся, и я вдруг думаю: "А что, если завтра ей станет со мной скучно?"
Вот мы гуляем, держась за руки, как два подростка, и мне хочется отпустить её руку, потому что мне стыдно. Стыдно своего возраста, своих морщин, того, что я не молодой красавец, а старый дурак, который вдруг возомнил себя Ромео.
Я боюсь её потерять. Это иррациональный, животный страх. Она стала для меня тем воздухом, без которого я задыхался сорок лет, и теперь я панически боюсь, что кто-то отнимет его у меня. Иногда мне кажется, что лучше бы я так и сидел на том скрипучем стуле в поликлинике и лишь мечтал о ней. Мечта сладка и безопасна.
А реальность… Реальность оказалась страшной.
И самый чёрный, самый подлый страх - а вдруг я всё придумал? Вдруг это не любовь, а просто паническая атака моего организма, который понял, что скоро конец, и решил устроить себе последний пожар? Вдруг я разрушил свою и без того хрупкую жизнь ради мифа, ради иллюзии?
Теперь я просыпаюсь ночью от собственного сердца. Оно стучит неровно, с перебоями. И я лежу и слушаю его. И не знаю, стучит оно от счастья, что рядом она, или от ужаса, что я натворил. Или это просто аритмия. В моём возрасте одно от другого не отличить.
Я получил свой "ещё раз". И теперь мне страшнее, чем когда бы то ни было. Потому что когда ты ничего не ждешь, тебя нечем разочаровать.
А когда у тебя есть всё… Боже, как же это страшно - иметь всё.
Теперь есть что терять. По-настоящему.