Статья Михаила Меньшикова "Музей Александра III". "Новое время", 20 марта 1911 г.
"...чисто-национальное предприятие — «Русский музей» — попало под опеку двух Немцев (братьев Брюловых) и одного Еврея (Альберта Бенуа). Правда, последний скоро ушёл, но был заменён Карлом Лемохом. В числе хранителей-этнографов музея появились гг. Клеменц, Адлер, Миллер и т.н. Русский элемент постепенно таял, и наконец в управлении музеем уже почти ничего не осталось русского. Даже сторожа набираются из инородцев".
"...когда Бог сбросит с глаз России губящую её пелену, все увидят, какой неисчислимый вред, какое поражение нашей славы вносят понаехавшие невесть откуда инородцы".
Предполагается обезобразить Петербург в одной из самых центральных площадей — против Михайловского дворца. Дворец этот, занятый Русским музеем Александра III, предполагается навеки искалечить, сломать у него правое плечо. Лишённый симметрии, изуродованный, прекрасный дворец понесёт в будущие века непрерывную жалобу на бездарность нашего поколения, на чудовищное отсутствие вкуса и ещё более чудовищное могущество еврейского засилья. Мысль испортить Михайловский дворец внушается не кем иным, как одним весьма пронырливым архитектором-Евреем, у которого на грош таланта и на целый миллион влияния, прямо непостижимого для простодушных русских людей.
Для читателей, не следящих за тем, что делается в петербургских художественных кругах, расскажу довольно длинную, хотя и скверную историю в двух словах. Император Александр III, как известно, был глубоко русский и любивший Россию человек. Он чувствовал, что великая государственность не может существовать иначе, как опираясь на великую национальность, и вот во всё время своего, к сожалению, краткого царствования Он старался пробудить дух национальный, возвеличить народное сознание, дать ему широкие дали в прошлое и будущее. В числе благородных замыслов Александра III был и такой: создать в Петербурге русский музей, достойный этого имени. Пробудить и вознести дух народный нельзя иначе, как сосредоточив его внимание на славном прошлом, на том, чего талантливые русские люди когда-то достигли по всем направлениям и, между прочим, в области искусств. Нас, Русских, угнетает ложная мысль, будто мы ничего не внесли в человеческую цивилизацию и не нам, мол, тягаться с великими народами Запада. Мысль это невежественная и зловредная. Созданием огромного — как в столицах Запада — музея искусств и сосредоточением в нём предметов высшего нашего творчества не трудно доказать, что народ русский при благоприятных условиях обнаруживает ту же гениальность, как и другие народы арийской расы, и что он вправе гордиться не только государственной силой, но и культурной. Таким мне лично представляется замысел создания Русского музея Александра III. Покойный государь не успел осуществить свою мысль; она была приведена в исполнение ныне царствующим Государем, посвятившим музей памяти своего державного Отца. Под музей отвели выкупленный казною Михайловский дворец — прекрасное творение К. Росси в центре столицы с красивой площадью и огромным садом позади. Отпущены были средства для перестройки дворца сообразно с новым назначением, и работа закипела. Указ состоялся в апреле 1895 г., а в марте 1898 г. состоялось уже открытие музея.
К глубокому сожалению, чисто-национальное предприятие — «Русский музей» — попало под опеку двух Немцев (братьев Брюловых) и одного Еврея (Альберта Бенуа). Правда, последний скоро ушёл, но был заменён Карлом Лемохом. В числе хранителей-этнографов музея появились гг. Клеменц, Адлер, Миллер и т.н. Русский элемент постепенно таял, и наконец в управлении музеем уже почти ничего не осталось русского. Даже сторожа набираются из инородцев. Отмечаю это любопытнее явление, преследующее все наши национальные порывы: как бы ни был глубок и самобытен замысел, к нему непременно примажутся равнодушные к России инородцы и струёю своего пренебрежительного безразличия непременно охладят, непременно погасят всякую великую мысль, сведут её к уродливой обыденщине.
Негодованию Евреев-архитекторов не было предела, когда строителем музея был назначен В.Ф. Свиньин — молодой, но, как говорят, блестяще талантливый русский архитектор.
Родом из крестьян, с того древне-культурного нашего Севера, который выслал Васнецова и Шаляпина, г. Свиньин выбился из глубокой бедности. Он на манер Ломоносова прибрёл в столицу, самоучкой прошел курс реального училища, сдал экзамен, необходимый для поступления в Академию Художеств, окончил её и очень скоро занял место одного из первых русских зодчих. Пожалование ему звания архитектора Высочайшего Двора взбесило безчисленное племя художников Бенуа, Китнеров, Сюзоров, Марсеру, Лансере, Мейснеров, , Лейснеров и пp. и пр. Благодаря поразительному упадку народности у наших правящих классов (чем и объясняется общее безсилие исполинской России), искусство русское давно уже в кабале у инородцев, вплоть даже до иконописи (жидовская, например, фирма Жако и Бонакер преисправно печатает на жести лики наших святых вместе с коробками под ваксу, а православный народ столь же исправно молится этой еврейской штамповке). Всем известно, как цепко господа инородцы поддерживают друг друга и как силён еврейский кагал — всюду, даже в области науки и искусства. Строителю музея Александра III никак не могли простить двух преступлений: того, что он русский человек, и того, что он талантлив, т.е. в силу таланта независим. Бездарных Русских, способных тотчас, без спора, записываться в жидохвосты, Евреи охотно терпят, даже иногда покровительствуют им, — но В. Ф. Свиньину они объявили настоящую войну, и не только ему, но и его идеям. Когда некоторые члены Академии Художеств (Репин, Боткин и др.) предложили выбрать Свиньина в академики, то произошла буквально та же история, что с баллотировкой Менделеева в Академию Наук. Безчисленные, как песок морской, Бенуа собрали голоса всех академических инородцев, даже впавших в полный рамолисмент, и провалили Свиньина большинством двух голосов (21 против 19). По этому поводу среди русских членов Академии обращалось стихотворение, которое начинается так:
Свиньин! Ты виноват и телом и душой:
Как смел ты в зодчестве достичь таких трофеев,
Что с русским именем пред царскою семьей
Загородил собой профессоров из Немцев и Евреев?
Многие инородцы, привыкшие хапать тройные и четверные казённые ассигновки, не могли простить также г. Свиньину и преступной в их глазах экономии его: он израсходовал на постройку дворца (сорок больших зал) всего 545 т., когда тут смело «пультора миллиона можно было спрятать», по выражению одного из «русских» профессоров академии, осматривавшего музей с сокрушением сердца. Строгой экономией, т.е. просто честным отношением к народному кошельку, г. Свиньин вводил такое ужасное новшество в обычаи патентованных архитекторов, что этому надо было положить предел. Против г. Свиньина и его идей поднялась вся еврейская печать, особенно когда стало известным, что и новая постройка (этнографический отдел музея) поручена тому же Свиньину. О, какую травлю подняли тогда против русского архитектора все безчисленные Бенуа! Не касаясь подробностей этой типически-еврейской травли, я отмечаю вмешательство Иудеев, как ту силу, которая главным образом тормозит названное государственное предприятие и грозит навсегда обезобразить как музей Александра III, так и прелестную площадь, где он стоит.
(...)
Мне кажется, инородческую клику обуревает... безотчётная неприязнь к чему бы то ни было грандиозному, что затевается в интересах исторического величия России. Раз это «Русский» музей, раз это музей имени памятного России Царя-патриота, — то очень стоить походить около этого любопытного учреждения, стоит забежать то с той стороны, то с этой, — стоит устроить «шюм» в еврейской печати, поднять гевалт, — и глядишь какая-нибудь пакость, трудно поправимая, наладится...
Я рассказал всю эту историю далеко не так колоритно, как она разыгрывается в действительности. Это один из безчисленных эпизодов необъятной - но всему Фронту русской жизни — борьбы, которую приходится выдерживать русским людям против упорного, систематического давления враждебной стихии. Мне кажется, национальная борьба эта ещё далеко не всем раскрыта: но когда Бог сбросит с глаз России губящую её пелену, все увидят, какой неисчислимый вред, какое поражение нашей славы вносят понаехавшие не весть откуда инородцы. Неужели им удастся изуродовать также и такое наше национальное дело, как музей Александра III?
В данном случае, как во множестве других подобных, — несчастье в том, что высшее государственное сознание предоставляет вторгаться в своё решение низшим. «Русский Музей Императора Александра III» — слишком крупное и слишком русское дело, чтобы принимать в расчёт еврейские, хотя бы самые визгливые голоса. Это дело русской нации, а не иудейской, это дело прежде всего Монархов русских, мнение которых выражено достаточно категорически. Предположен русский музей вроде Лувра — всесветного значения и на многие века. Предназначено, что музей должен быть достоин России и Имени, которому посвящён. Стало быть, допустима ли даже мысль, чтобы здание музея осталось незаконченным? Во всяком художественном музее первый предмет художества — самое здание, где размещены коллекции. Россия вообще не богата архитектурными зданиями, и это один из важных недосмотров нашей государственности. Архитектура — одно из наиболее воспитательных искусств и наиболее тесно связанных с национальностью. Говорят: египетский стиль, греческий стиль, римский, арабский, готический и пр. Безотчётно признается истина, что именно в характере зданий всего ярче выражается народная индивидуальность. Жилище есть как бы второе тело для души. Всякое расцветающее племя именно в художественных постройках готовит себе посмертные памятники на площадях. Поблекнут и истлеют великие картины, выветрятся статуи, забудутся древние песни. Всё пройдёт, как сон, — но дольше всего среди тысячелетних городов будут возвышаться прекрасные даже в развалинах гигантские сооружения. Архитектура не только выражает народную душу, но, служа вечным её иероглифом, постоянно создаёт эту душу и способствует её безсмертию. Если народ из века в век созерцает те же напр., готические храмы, то это из рода в род кладёт одну и ту же эстетическую черту на характер народный и воспитывает его в духе той добродетели, которая в каждый стиль вложена. Подавляющее величие, героическая строгость, ласкающая красота, вдохновенная картинность или мирное благочестие — вся гамма благородных чувств улавливается хором архитектурных линий, и все они действуют — точно застывшая музыка — могущественным в веках внушением. Мы потому должны отстаивать великую архитектуру, что она наиболее всенародное из искусств. Простонародью недоступны те дивные картины, статуи и орнамент, что рассеяны внутри великолепных зданий, но наружность последних — подобно природе — выставлена для общего созерцания. Народ не слышит великой музыки, не читает великих поэм, не наслаждается великой сценой — но внешняя красота дворцов и храмов ему предлагается даром. Если вообще искусство облагораживает вкус, то всего более то из них, которое наименее прячется. Петербург — столица нашей Империи; подобно всем столицам, он должен быть священным в глазах народа. В расцвете сил народных каждая столица превращается в собрание дворцов и храмов, и в созидание их — наиболее величественное — должен влагаться весь народный гений. Только среди чудных своих построек античные народы сознавали поэзию своего как бы полубожественного существования: их мраморные столицы казались им Олимпом в сравнении с лачугами, где прозябали тёмные народы. Я спрашиваю: неужели теперешнее поколение России так бездарно, что не оставит после себя ничего достойного, на чём остановился бы глаз потомства?
Я как-то спросил одного умного итальянца: чем объяснить изумительную расточительность, с какою небогатая Италия отстраивает грандиозные дворцы, памятники, соборы, театры, музеи и т.п. Объяснить это можно многими соображениями, ответил Итальянец. Во-первых, нам не интересно держать наши деньги в кубышках или банковых кассах: мы хотим видеть своё состояние в художественных и величавых вещах. Во-вторых, мы хотим, чтобы память о нашем гении перешла в века. В-третьих, мы хотим обставить Италию так, чтобы она продолжала вызывать восхищение мира. В конце концов, устройство великих сооружений для нас не расход, а приход. Сколько бы мы ни затратили, всё это сторицей оплатят приезжающие провинциалы и иностранцы. Особенно оплатят те варвары, у которых дома нет ничего прекрасного, на что можно бы полюбоваться...