— Прости, но я хочу жить, а не доживать. Посмотри на себя, Марин... ты стала как увядший цветок. Мне нужен кто-то живой, энергичный.
Слова упали на персидский ковёр, который они выбирали вместе лет двадцать назад, и умерли. За окном нудно моросил ноябрьский дождь, его капли стекали по стеклу, словно слёзы по лицу города. В комнате пахло пылью и уходящей любовью. Тридцать лет. Целая вечность, сплетённая из совместных завтраков, детского смеха, молчаливых обид и редких моментов оглушительного счастья. А теперь Игорь, её скала, её привычка, её личный сорт раздражения и обожания, стоял на пороге. Не в домашних тапочках, а в новых, до блеска начищенных ботинках. Спортивная сумка, которую она дарила ему на прошлый юбилей, сиротливо примостилась у его ног. Он не смотрел на неё. Он изучал узор на обоях, тот самый, который она так ненавидела, с упорством человека, пытающегося избежать взгляда палача.
Он ушёл. Замок входной двери щёлкнул с механической беспощадностью гильотины. Марина осталась стоять посреди гостиной, внезапно ставшей огромной, как пещера. Увядший цветок. Эта фраза, как сорняк, мгновенно пустила ядовитые корни в её душе. Она, как во сне, дошла до старого трюмо в прихожей. Зеркало, мутное от времени, безжалостно отразило правду. Кто эта женщина? Откуда этот тусклый, испуганный взгляд? Эта паутинка морщин вокруг глаз, которые разучились смеяться? И этот проклятый велюровый халат цвета пыльной розы, который когда-то был символом домашнего тепла, а теперь казался униформой заключённой.
Начался липкий, серый туман, который почему-то назывался жизнью. Дни были похожи друг на друга, как грязные капли на оконном стекле. Квартира, её крепость, превратилась в мавзолей. Пыль ложилась на мебель тонким слоем забвения. В раковине скапливалась посуда. Шторы были плотно задёрнуты, словно она пыталась спрятаться от всего мира. Звонили подруги. Одна, Люда, щебетала бодрым голосом: «Маришка, держись! Мужики — как трамваи, один ушёл, другой придёт!» Другая, Катя, шипела в трубку: «Я всегда знала, что он козёл! Давай я приеду, мы напьёмся и всё ему по косточкам перемоем!» Их участие, такое неуклюжее и фальшивое, вызывало только тошноту. Они ничего не понимали. Они вернутся к своим мужьям, к своим борщам и сериалам, а она останется здесь, в этой гулкой тишине, наедине со своим увяданием.
Однажды, разбирая шкаф в бессмысленной попытке навести порядок, она наткнулась на его старую фланелевую рубашку. Она пахла им. Чем-то родным, табачным, мужским. Марина уткнулась в неё лицом и завыла. Беззвучно, страшно, сотрясаясь всем телом, как от лихорадки. Она оплакивала не его уход. Она оплакивала себя, ту наивную девочку, которая когда-то верила, что «вместе и навсегда» — это не просто слова из песни.
Перелом случился глухой, бессонной ночью. Пытаясь отвлечься, она открыла на планшете папку со старыми фотографиями, хотела удалить всё, что связано с ним. Стереть. Выжечь. И случайно нажала на ссылку на его профиль в соцсети, который он, видимо, по своей самонадеянности, даже не подумал скрыть. А там была она. Фотография. Свежая, глянцевая, кричащая о счастье. Игорь, её Игорь, сидел в каком-то немыслимо дорогом ресторане. Он выглядел моложе, наглее. Модная стрижка, дорогая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы. И он обнимал её. Девушку. На вид — ровесницу их дочери. Длинные волосы, пухлые губы, идеальный маникюр на тонких пальцах, лежащих на его плече. Взгляд хищницы, только что задравшей добычу. На столе — лёд, устрицы, бутылка «Вдовы Клико». Под фотографией — десятки восторженных комментариев от незнакомых людей. Но последним гвоздём в крышку её гроба стал его собственный комментарий, написанный под снимком: «Наконец-то дышу полной грудью и живу по-настоящему! Спасибо, котёнок, что показала мне, что такое жизнь!»
Котёнок. Он назвал её котёнком. А кем тогда была она? Старой, облезлой кошкой, которую вышвырнули на улицу? В этот момент слёзы высохли. Что-то внутри неё, холодное и тяжёлое, что давило на грудь все эти недели, вдруг раскалилось добела. Это была не боль. Это была ярость. Чистая, дистиллированная, животворящая ярость.
Она встала. Подошла к зеркалу. И долго смотрела в глаза женщине в отражении.
— Ну, нет, — прошептала она. — Дышишь, говоришь? Ну, дыши. А я… я тоже попробую.
На следующее утро, впервые за долгое время позавтракав не слезами, а овсянкой, Марина пошла в банк. Когда она назвала кассирше сумму, которую хотела снять со счёта, та удивлённо подняла на неё глаза. Это была почти половина всего, что они скопили за жизнь. Игорь, оставляя ей доступ к счёту, был уверен, что её мещанская бережливость не позволит ей потратить ни копейки лишнего. Какая самонадеянность. Она забирала не его деньги. Она забирала свою компенсацию. За тридцать лет бесплатного обслуживания, за бессонные ночи с больными детьми, за увядшую молодость.
Её первой инвестицией стал годовой VIP-абонемент в самый пафосный фитнес-клуб города. Переступив его порог, она почувствовала себя дикаркой, попавшей во дворец. Всё блестело, пахло лимоном и успехом. Первая тренировка была пыткой. Она ненавидела своё неуклюжее тело, свою одышку, своё багровое лицо в зеркале. Но каждый раз, когда хотелось всё бросить, перед её глазами всплывала та фотография. И она продолжала идти по беговой дорожке, представляя, что топчет не резиновое полотно, а самодовольное лицо своего бывшего мужа.
Потом был стилист. Арсений. Манерный юноша, который при виде её гардероба картинно закатил глаза и заявил: «Это не одежда. Это приговор». Он был безжалостен. Он заставил её выкинуть всё. И заставил примерить то, на что она бы в жизни не посмотрела. Узкие джинсы, которые, о чудо, сели идеально. Ярко-красный кашемировый свитер. Платье-футляр. И каблуки. Когда она, пошатываясь, встала на них перед зеркалом, она увидела не себя. Она увидела незнакомую, стройную, дерзкую женщину с гордой осанкой.
Мир начал меняться. Или менялась она. В клубе она постепенно начала общаться. Женщины, которых она поначалу считала надменными куклами, оказались интересными собеседницами. Они не жаловались на мужей. Они обсуждали стартапы, котировки акций и выставку современного искусства. И они приняли её. Никто не спрашивал о её прошлом. Всех интересовало только то, что она делает сейчас.
Андрея она заметила не сразу. Он часто сидел в фито-баре с ноутбуком. Спокойный, уверенный мужчина её возраста, с проседью на висках и умными, внимательными глазами. Они несколько раз пересекались взглядами, кивали друг другу. А потом он просто подошёл к ней, когда она отдыхала после тренировки, и спросил: «Простите, вы не находили здесь книгу? Ремарк». Книгу они не нашли, но проговорили почти час. О Ремарке, о жизни, о том, как важно иногда начинать всё с чистого листа. Он был владельцем строительной фирмы, разведён, вырастил дочь. Он слушал её так, как её не слушал никто и никогда. Он не давал советов. Он задавал вопросы. И ему были интересны её ответы.
Их отношения были похожи на медленный рассвет. Без бурных страстей и глупых обещаний. Прогулки по осеннему парку, ужины в маленьких уютных ресторанах, где они могли говорить часами. С ним она впервые за много лет почувствовала себя не функцией — жены, матери, хозяйки, — а просто женщиной. Интересной. Желанной. Красивой.
Прошло восемь месяцев. Суббота. Вечер. Марина крутилась перед зеркалом в новом платье из тёмно-синего шёлка. Они с Андреем собирались в оперу. Она поправила волосы, улыбнулась своему отражению. Ей чертовски нравилась эта женщина. В этот момент раздался резкий, требовательный звонок в дверь.
На пороге стоял Игорь. Если бы она встретила его на улице, то, возможно, не сразу бы и узнала. Он похудел, осунулся. Дорогой пиджак висел на нём, как с чужого плеча. Под глазами — тёмные круги. Взгляд затравленный. Видимо, жизнь с «энергичным котёнком» требовала слишком много ресурсов. Он смотрел на неё, и на его лице было написано одно — шок. Он открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба.
— Марин?.. Это… это ты? Я… я не узнал…
— Здравствуй, Игорь, — её голос был спокоен и ровен, как гладь озера в безветренную погоду. Ни ненависти, ни злорадства. Только холодное, вежливое любопытство. — Что-то случилось? Я немного тороплюсь. Меня ждут.
В коридор вышел Андрей, на ходу застёгивая запонки на белоснежной рубашке. Он вопросительно посмотрел на Игоря, потом на Марину. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он просто подошёл к ней, легко приобнял за талию и коснулся губами её виска. Жест был спокойным, интимным и окончательным. Игорь проследил за этим жестом, его взгляд метнулся к дорогому мужскому пальто на вешалке, к ключам от «Ягуара» на столике.
На его лице отразилась целая гамма чувств: растерянность, обида, зависть и, наконец, запоздалое, жалкое понимание. Он понял, что увядший цветок не просто полили. Его пересадили в роскошную оранжерею, куда вход ему теперь заказан.
— Нам… нам надо поговорить, Марин. Я всё понял. Я был таким идиотом, — залепетал он.
— Ты прав, Игорь. Был, — она мягко высвободилась из объятий Андрея. — Но говорить нам действительно больше не о чем. Всё уже сказано. Прощай.
Она взяла Андрея под руку и шагнула за порог, не оборачиваясь. Дверь за ней закрыл Андрей, тихо и решительно.
Игорь остался стоять на лестничной клетке. Он слышал удаляющийся цокот её каблуков и его уверенные шаги. Слышал, как она засмеялась чему-то, что он ей сказал. Этот смех, такой лёгкий и счастливый, резанул его по сердцу. Он судорожно вытащил телефон, набрал её номер. Длинные, безнадёжные гудки. Он стоял так долго, что свет на площадке погас, оставив его в полной темноте. И в этой темноте он с ужасающей ясностью осознал, что, выкинув из своей жизни «увядший цветок», он своими же руками уничтожил свой собственный сад.