Владикавказ осенью 1993 года был городом-загадкой, городом на стыке эпох и культур. Воздух, всегда особенный, в тот год был настоян на странных, противоречивых ароматах. Он пах дымом от костров, на которых жарили шашлык предприимчивые дельцы, сладкой, почти приторной грушей с засыпанных золотым листопадом дворов, и острой, металлической тревогой, витавшей повсеместно, как осенний туман над Тереком. Для Аслана, восемнадцатилетнего парня из строгой чеченской семьи, переступившего порог университета, этот воздух был дыханием новой, незнакомой и пугающе притягательной свободы.
Университетский коридор в перерыве между парами был вавилонским столпотворением. Гул голосов, смех, шуршание перелистываемых конспектов, лязганье засовов на деревянных дверях аудиторий — всё это сливалось в единый, оглушительный аккорст молодости. Аслан, прислонившись к прохладной стене, окрашенной масляной краской цвета слоновой кости, чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. На нём был его лучший, чуть тесноватый в плечах пиджак, начищенные до блеска туфли, и он ловил на себе любопытные, быстрые взгляды девушек. Он был статен, черноволос, с тёмными, пронзительными глазами, но его выдавала врождённая, горская сдержанность, не позволявшая расслабиться, раствориться в этой пестрой, шумной толпе.
Первая потоковая лекция по истории. Аудитория № 27, пахнущая мелом, старыми книгами и пылью, осевшей на массивных дубовых партах. Он занял место где-то в середине, стараясь быть незаметным. Преподаватель, седовласый мужчина с усталым лицом, начал монотонно бубнить о смене формаций, и Аслан уже готов был погрузиться в привычную для себя роль молчаливого слушателя, как вдруг его взгляд, блуждавший по аудитории, наткнулся на неё.
Она сидела у окна, в третьем ряду. Осеннее солнце, пробивавшееся сквозь высокое, запылённое стекло, робко золотило её прямые, длинные, русые волосы, убранные за ухо простой заколкой. Она не была похожа на других девушек потока, которые, словно стайка ярких экзотических птиц, щеголяли в кричащих мини-юбках, кофтах с пайетками и в туфлях на неправдоподобно высоких каблуках. На ней было простое платье свободного кроя, неопределенного серо-голубого оттенка, словно сшитое из клочка осеннего неба, затянутого лёгкими облаками. Оно не подчёркивало фигуру, а скорее, скрывало её, и в этой скромности была особая, неуловимая прелесть.
Она была целиком погружена в происходящее. Аккуратно, с легким нажимом ручки, выводила ровные строчки в толстой тетради в клетку. Её поза, наклон головы, сосредоточенность — всё это создавало вокруг неё невидимый кокон, купол тишины и спокойствия, который отгораживал её от всеобщей суеты, перешёптываний и смешков. Аслан, привыкший к яркой, пламенной, несколько вызывающей красоте кавказских девушек, был очарован этой тихой, северной, почти монашеской сдержанностью. Он не мог отвести глаз. Он ловил каждое её движение: как она поправляет прядь волос, как задумчиво прикусывает губу, размышляя над услышанным, как её длинные ресницы отбрасывают лёгкую тень на щёки.
Лекция подходила к концу, студенты начали шумно собираться, хлопать откидными крышками парт, но Аслан не двигался с места. Он наблюдал, как она неспешно, с какой-то врождённой аккуратностью, убирала ручку в пенал, закрывала тетрадь, которую предварительно аккуратно стряхнула, чтобы не осталось крупинок ластика. На обложке тетради он успел разглядеть аккуратную надпись: «Светлана Иванова, истфак, 1 курс».
Светлана. Света. Имя, которое звучало для него как музыка, как тихий звон хрустального колокольчика. Оно идеально ей подходило. В его груди что-то ёкнуло, перевернулось, защемило. Он не понимал, что это было — удивление, любопытство, или то самое, о чём так много пишут в книгах и поют в песнях. Он знал лишь одно — этот образ, эта девушка с глазами цвета осеннего неба, теперь будет преследовать его. И он, преодолевая робость, воспитанную годами уважения к чужим границам, должен найти способ быть к ней ближе. Он должен услышать её голос. Этот порыв был иррационален, силён и страшен, как прыжок в пропасть.
---
Глава 2. Предлог.
Мысль созрела молниеносно, почти как преступный умысел. Он сидел на следующей лекции, уже не слушая ни слова о восстании декабристов, а целиком и полностью поглощённый разработкой своего дерзкого плана. Он видел её в нескольких рядах впереди, её спину, её затылок, и этот вид заставлял его сердце биться с бешеной частотой, словно оно пыталось вырваться из груди и подкатиться к её ногам.
Повод должен быть простым, естественным, не вызывающим подозрений. И он его нашёл. Тетрадь. Конспект. Он намеренно почти ничего не записывал, лишь делая вид, что водит ручкой по бумаге, оставляя на ней бессмысленные закорючки и поля. Его ладони вспотели от волнения. Он мысленно репетировал фразы, подбирал слова, стараясь, чтобы голос не дрогнул, не выдал его внутренней паники.
Звонок, возвещающий об окончании пары, прозвучал для него как выстрел стартового пистолета. Студенты, как всегда, торопливо и шумно бросились к выходу, создавая давку в проходе. Аслан, сделав над собой колоссальное усилие, поднялся с места и, лавируя между спешащими однокурсниками, направился к её столу. Каждый шаг давался ему с трудом, ноги стали ватными, а в ушах стоял нарастающий шум, заглушающий все остальные звуки. Ему казалось, что стук его сердца — громкий, глухой, как барабанная дробь — слышен во всей аудитории.
Она была всё так же сосредоточена на своём деле, не спеша укладывая вещи в скромный, немного потрёпанный рюкзак. Он подошёл вплотную, отбрасывая тень на её тетрадь. Она инстинктивно подняла голову, и её взгляд, ясный, голубой, чуть испуганный, встретился с его. Аслан почувствовал, как по спине пробежали мурашки.
«Извини…» — начал он, и его голос, к собственному ужасу, действительно дрогнул, звучал чужим и надтреснутым. Он сглотнул комок в горле и попытался снова, стараясь придать словам больше уверенности. «Я в прошлый раз кое-что важное пропустил, не успел записать. Препод так гнал…» Он сделал небольшую паузу, пытаясь прочитать её реакцию. На её лице читалась лишь лёгкая растерянность. «Не могла бы ты… одолжить мне свою тетрадь? Всего на пару дней. Обещаю, верну в целости и сохранности. Я всё аккуратно перепишу».
Света вздрогнула, будто он предложил ей что-то неприличное. Она покраснела так, что краска залила её щёки, шею, уши. Она опустила глаза, уставившись в свой рюкзак, словно ища в его глубинах спасительный ответ. Молчание затянулось. Аслан уже готов был ретироваться, сгорая от стыда, как вдруг она, не глядя на него, молча порылась в рюкзаке и вытащила оттуда ту самую, аккуратно подписанную тетрадь в клеточку.
«Вот… — прошептала она, и её голосок был тихим, как шелест страниц. — Только… только, пожалуйста, не потеряйте». Она протянула тетрадь, и её пальцы, тонкие, холодные, едва коснулись его ладони. Это мимолётное, случайное прикосновение Аслан почувствовал как разряд электрического тока, пронзивший всё его тело. Он взял тетрадь, сжимая её так, будто это был не пожелтевший офсет, а слиток чистого золота.
«Спасибо! — выдохнул он, чувствуя, как камень падает с души. — Огромное спасибо. Я… я послезавтра верну. Обещаю». Она лишь кивнула, всё так же не поднимая на него глаз, натянула на плечи рюкзак и, опустив голову, поспешила к выходу, растворившись в толпе.
Аслан остался стоять посреди почти опустевшей аудитории, прижимая к груди её тетрадь. Он провёл ладонью по обложке, ощущая шероховатость бумаги и рельеф букв её имени. Он сделал это. Он переступил через свою робость, он заговорил с ней, он получил в свои руки частичку её мира. И теперь у него было два дня. Два дня, чтобы придумать, как сделать следующий шаг. Этот простой, школьный предмет стал для него самым ценным трофеем, ключом к самой заветной и пугающей тайне по имени Света.
Сериал «Чужая весна» состоит из 15 частей , каждый день на канале будет выходить по 2 части (в 7 часов и 12)