— Если мы не продаём дом и я не сделаю эту операцию, ты становишься вдовой с ипотекой, — прохрипел Виктор, глядя в потолок больничной палаты.
— Да пошёл ты со своей операцией! — Марина швырнула на тумбочку пакет с апельсинами. — Двадцать лет строили этот дом, и что? Отдать первому встречному?
— Не первому встречному, а за полтора миллиона...
— Знаешь, куда засунь эти полтора миллиона? Дом — это всё, что у детей останется!
Всё началось три месяца назад с обычной боли в боку. Виктор тогда отмахивался — мол, продуло на стройке. Работал прорабом, последние выходные достраивал веранду. Марина ворчала, что в пятьдесят два пора бы угомониться, но он только смеялся — какой из меня старик?
Когда боль не прошла через неделю, поехали в районную больницу. Терапевт выписала обезболивающее и направление на УЗИ через месяц. Но Марина, работавшая медсестрой в частной клинике, выбила талон к знакомому диагносту.
— Витя, это не продуло, — доктор Семёнов снял очки и потёр переносицу. — Опухоль. Большая. Нужна биопсия, но я бы не стал тянуть.
Марина тогда вцепилась в руку мужа так, что остались синяки. А Виктор только усмехнулся:
— Сколько?
— Операция в Москве — от восьмисот тысяч. Плюс химия потом...
— А если не делать?
— Полгода. Может, год.
Дорога домой прошла в молчании. Только на светофоре у поворота к их улице Виктор вдруг сказал:
— Продадим дачу.
— Дача — сто пятьдесят тысяч максимум.
— Машину тогда.
— Ещё двести. Витя, ты же понимаешь...
Он понимал. Оставался только дом — их крепость, которую строили с девяносто восьмого года. Сначала фундамент, потом первый этаж, где ютились с маленькой Настей. Когда родился Димка, подняли второй. Каждый кирпич клали сами, каждую балку Виктор выверял по уровню.
— Пап, ты чего это? — Настя приехала через день после их звонка. Работала в областном центре дизайнером, снимала однушку за пятнадцать тысяч. — Мам сказала, ты дом продавать собрался?
Димка примчался с ночной смены — работал на заводе, как и отец когда-то начинал.
— Батя, ты совсем? Это ж наш дом! Я тут родился!
Виктор сидел в своём кресле у камина — сам клал, из старого кирпича с разрушенной церкви.
— Операция восемьсот тысяч. Минимум. Плюс восстановление.
— Кредит возьмём! — Димка вскочил. — Я вторую смену возьму!
— На тебя не дадут — зарплата маленькая. На меня тем более, — Виктор покачал головой.
— А если заложить дом? — предложила Настя.
— Под четырнадцать процентов годовых?
Марина молчала, нарезая колбасу неровными кусками. Руки дрожали.
— Мам, ну скажи ему! — Настя повернулась к матери.
— А что говорить? Он прав. Либо дом, либо операция.
— Да найдём мы деньги! — Димка ударил кулаком по столу. — Не может быть, чтобы не нашли!
Но все понимали — не найдут. Настя получала тридцать пять, Димка — двадцать восемь. Марина в частной клинике — сорок. Даже если не есть и не пить, за год не накопить.
Риелтор привела покупателей через неделю. Семья москвичей — муж, жена и девочка лет десяти.
— Какой простор! — восхищалась жена. — И лестница шикарная!
— Сам делал, — буркнул Виктор. — Дуб. Двадцать лет сохла доска.
Москвич ходил с умным видом, стучал по стенам, проверял розетки.
— Проводка когда менялась?
— Пять лет назад. Всё по уму — медь, автоматы Легранд.
— А крыша?
— Металлочерепица, утеплитель базальтовый. Не течёт, не продувает.
Марина стояла у окна кухни, смотрела на яблони. Первую посадили, когда Настя в школу пошла. Вторую — когда Димка родился. Третью — на серебряную свадьбу.
— Нам нравится, — сказал москвич. — Но полтора миллиона — дороговато. Миллион двести максимум.
— Идите вы... — начала Марина, но Виктор перебил:
— Миллион четыреста. Последняя цена.
После их ухода Марина заперлась в спальне. Виктор слышал, как она плачет, но не пошёл утешать. Что тут утешишь?
— Я не подпишу! — Марина швырнула документы риелтору в лицо. — Не подпишу, и всё!
До сделки оставался день. Виктор уже похудел килограммов на десять, по ночам стонал, но таблетки глушил пачками.
— Марин, не дури...
— Заткнись! Двадцать пять лет вместе, и что? Ты умрешь — и нам на улицу?
— Не умру, а вылечусь...
— А если не вылечишься? Если деньги уйдут, а толку ноль? Мы и без дома останемся, и без тебя!
Настя с Димкой сидели на веранде, слушали, как родители орут друг на друга. Так никогда раньше не было. Мать всегда уступала отцу, а тут...
— Мам права, — тихо сказала Настя. — Нет гарантий, что операция поможет.
— Но шанс же есть! — Димка сжал кулаки. — Хоть какой-то!
— Тридцать процентов, врач сказал. Тридцать, Дим!
Вечером Виктор собрал вещи и ушёл к своему брату. Марина заперла дом на все замки, отключила телефон.
Через три дня Виктора привезли на скорой. Брат нашёл его утром без сознания, в луже крови.
— Прободение, — сказал хирург. — Еле зашили. Неделю минимум в реанимации.
Марина сидела в коридоре, комкала платок. Настя и Димка приехали с работы.
— Мам, прости его, — Настя обняла мать. — Он же...
— Знаю, что он. Упрямый осёл!
На четвёртый день Виктора перевели в палату. Он лежал под капельницами, жёлтый как воск.
— Марин... прости...
— Молчи, дурак!
Она взяла его руку — холодную, с выступившими венами.
— Витя, давай так. Продаём дом. Но не за миллион двести, а за полтора. Или никак.
— Они не дадут полтора...
— Дадут. Я с женой москвича поговорила. Она беременна вторым. Им дом нужен именно наш — рядом школа, садик. И главное — история у дома есть. Это не коробка безликая, а гнездо семейное.
Виктор усмехнулся:
— Ты что ей наплела?
— Правду. Что мы тут детей растили. Что каждый угол любовью пропитан. Что если они купят — счастливы будут.
— И она поверила?
— Женщины в такое верят. Особенно беременные.
Москвичи согласились на полтора миллиона, но с условием — выезд через месяц и часть мебели остаётся. Кухонный гарнитур, который Виктор сам собирал, встроенные шкафы, даже люстру в гостиной — венецианское стекло, подарок на двадцатилетие свадьбы.
— Забирайте, — махнул рукой Виктор. — Всё равно в квартиру не влезет.
Квартиру снимали двухкомнатную на окраине — восемнадцать тысяч в месяц. После оплаты операции останется тысяч четыреста — на год-полтора хватит, если экономить.
В день переезда Димка загружал коробки в газель, а Настя фотографировала каждую комнату.
— На память, — объяснила она.
Марина стояла в опустевшей кухне, водила пальцем по вмятине на столешнице — Димка в пять лет уронил молоток, когда помогал отцу чинить табуретку.
— Марин, пора, — Виктор обнял её сзади.
— Знаешь, что самое поганое? Что я тебя ненавижу сейчас.
— Знаю.
— И люблю одновременно.
— Это тоже знаю.
В московскую клинику поехали через неделю. Профессор Берман, светило онкологии, посмотрел снимки и анализы.
— Запущено, конечно. Но оперировать будем. Шансы... скажем так, они есть.
— Сколько? — Марина сжала руку мужа.
— Если всё пройдёт хорошо — пятьдесят на пятьдесят.
— А вы говорили тридцать процентов!
— Это в вашей районной больнице тридцать. У нас оборудование другое, опыт. Но гарантий не даю.
Операция длилась семь часов. Марина, Настя и Димка сидели в холле, пили невкусный кофе из автомата.
— Мам, а если... — начал Димка.
— Заткнись! Не если!
К вечеру вышел хирург, снял маску.
— Удалили всё, что смогли. Метастазов пока не видно. Но расслабляться рано — впереди химия, лучевая. Год минимум лечения.
Два года спустя
Виктор сидел на лавочке у подъезда пятиэтажки, грел лицо апрельскому солнцу. Похудел килограммов на двадцать, волосы поседели полностью, но глаза живые.
— Вить, пойдём домой, — Марина присела рядом. — Настя приедет вечером, пельмени лепить будем.
— Помнишь, как на старой кухне лепили? Стол большой был, все помещались.
— Помню. И сейчас поместимся, на кухне тесно — в зале накроем.
Он взял её руку, поцеловал ладонь.
— Марин, прости. За дом.
— Дурак ты. Дом — это не стены. Это мы.
Из подъезда выбежал Димка с ящиком инструментов.
— Пап, пойдём! Серёге с третьего этажа кран менять надо! Он пятьсот рублей даст!
— Иду, — Виктор поднялся, пошатнулся. Марина подхватила под локоть.
— Осторожнее!
— Да нормально всё. Живой же.
Они поднимались по лестнице медленно. На третьем этаже Виктор остановился передохнуть. В окно было видно их старый дом — новые хозяева покрасили забор в синий цвет и поставили пластиковую беседку на месте его мастерской.
— Не смотри туда, — Марина потянула его дальше.
— А я и не смотрю. Я домой иду.
Она усмехнулась, крепче сжала его руку. Где-то наверху хлопнула дверь, загремела вода в трубах, заплакал ребёнок за стенкой. Обычная жизнь обычной пятиэтажки.
Но они были дома.
А через месяц Виктору стало хуже. Резко, неожиданно. Метастазы, которых так боялись, появились в печени и лёгких. Профессор Берман развёл руками — бывает, организм сдаётся.
Виктор умер в июне, в съёмной квартире, держа Марину за руку. Последнее, что сказал:
— Всё не правильно сделали. Надо было тебя слушать. Сейчас бы дома были бы.
Марина осталась вдовой, с детьми, которые не дали ей пропасть. Настя переехала обратно, устроилась в местное рекламное агентство. Димка взял вторую смену, как обещал отцу.
А дом — дом все таки купили обратно через пять лет. Москвичи развелись, срочно продавали. За миллион двести.