Историческая ирония часто проявляется в самых неожиданных парадоксах.
Одним из наиболее значимых и трагических для западного общества является тот факт, что золотой век его рабочего и среднего класса — эпоха процветания, социальных гарантий и уверенности в завтрашнем дне — был напрямую обусловлен существованием того, что считалось его экзистенциальным врагом: Советского Союза.
Апогей государства всеобщего благосостояния (welfare state), пришедшийся на период холодной войны, не был лишь следствием экономического бума или просвещенности элит. Это был стратегический ответ, вынужденная уступка капиталистической системы, которая остро нуждалась в демонстрации своего превосходства и способности обеспечить достойную жизнь «свободному человеку».
Призрак коммунизма, реальный и ощутимый по ту сторону железного занавеса, заставлял западные элиты идти на компромисс с собственным рабочим классом, делиться плодами роста и выстраивать социальный контракт, основанный на солидарности и перераспределении.
Крах Советского Союза в 1991 году стал не просто геополитической катастрофой для одной страны; он ознаменовал фундаментальный сдвиг в глобальном балансе классовых сил.
Исчезновение системной альтернативы, пусть и во многом мифической, но служившей мощным сдерживающим фактором, мгновенно ликвидировало внешнее давление на капиталистические элиты.
Зачем идти на уступки, делиться прибылью и содержать социальное государство, если «больше некуда идти»?
Пространство для политического маневра трудящихся, которое ранее подпиралось страхом элит перед социальными потрясениями по левому сценарию, резко сузилось.
Именно в этот исторический момент неолиберализм, до того бывший маргинальной экономической доктриной, а затем — влиятельным движением, окончательно кристаллизовался в новый глобальный политический порядок. Триумф рынка, дерегуляция, приватизация, тотальная финансиализация экономики и тезис об «окончательной истории» стали новой догмой. Падение коммунизма было не фоном, а центральным элементом, катализатором этой победы.
Однако, как и любая империя, неолиберальный порядок нес в себе семена собственного разрушения.
Его апогей оказался кратким. Глобальный финансовый кризис 2008–2009 годов сыграл для него ту же роль, что и стагфляция 1970-х — для кейнсианской модели «Нового курса».
Он обнажил внутренние противоречия системы: чудовищное неравенство, отрыв финансового сектора от реальной экономики, уязвимость перед спекулятивными пузырями. Сегодня мы живем среди руин этого порядка. Он еще дышит, его институты все еще существуют, но его легитимность, его способность обеспечивать стабильность и хоть какую-то перспективу для большинства — разрушены.
И здесь возникает самый тревожный вопрос: а что дальше? Если неолиберализм был «последней стратегией» капитализма, его финальной крупной игрой по переустройству мира на своих условиях, то у нынешней мировой верхушки действительно не осталось готовых рецептов. Кризис носит не только экономический, но и цивилизационный характер.
Элиты, лишенные исторического горизонта и способности к созиданию, пытаются нащупать контуры нового строя, который должен стать элементом новой, нарождающейся цивилизации.
И все признаки указывают на то, что эта цивилизация рискует быть античеловеческой в самом буквальном смысле этого слова. Это не метафора. Речь идет о модели, где человек как особое биосоциальное существо, сформированное миллиона лет эволюции и тысячами лет культуры, становится не просто лишним, но и проблемным элементом.
Его телесность, его потребность в общении, его иррациональность, его право на приватность и автономию — все это воспринимается как помеха для работы алгоритмов, сбора данных и тотального управления. Новый строй проектируется для «оптимизированных» пользователей, киборгов, растворенных в цифровой среде, лишенных классовой солидарности и исторической памяти, чья ценность определяется лишь их потребительским потенциалом или способностью генерировать данные.
Таким образом, историческая дуга оказывается зловещей: исчезновение одной «альтернативы» (СССР) расчистило путь для порядка, который, себя исчерпав, открывает дорогу не новому состязанию идей, а рождению системы, стремящейся отменить самого человека как такового.
И величайшей политической задачей нашего времени становится поиск не просто новой экономической политики, но новой гуманистической альтернативы этому мрачному будущему — альтернативы, которая вернет человеку его центральное место в истории (Ася Пинкер, dopross.ru).
Ещё больше распрекрасных моих статей на сайте dopross.ru