В последние несколько дней подчинённые Генерального директора и совладельца компании «ГорЭлектроСервис» Родослава Ивановича Муромского стали замечать перемену в лице шефа, которое обычно выражало оптимизм и самодовольство, сейчас же на нём отражались прямо противоположенные чувства, сосредоточенность на которых заставляла его смотреть в глубину самого себя, глядя на окружающих поверхностным рассеянным взором. Конечно, всем было известно, что на убеждённого холостяка Муромского неожиданно подала в суд некая дама по поводу алиментов на содержание, якобы, рождённого от него ребёнка, но не по слухам, а от двух своих сослуживцев, присутствовавших на правах друзей ответчика на слушании дела, знали, что суд не признал претензии истицы обоснованными. Поэтому версия, связывающая его теперешнее состояние с судом и угрожавшими ему алиментами, коллективом была отвергнута без колебаний. Рассматривалась также версия серьёзной неизлечимой болезни, поскольку известно, что в таких печальных случаях люди действительно часто уходят в себя, готовясь к скорому неизбежному финалу и отстраняясь от жизненной суеты. Однако, по общему мнению, вероятность такого обстоятельства должна была признаваема совершенно ничтожной. Другие версии не выдвигались.
На самом же деле печать душевного неблагополучия на лице Муромского отражала приступ меланхолии, парадоксальным образом вызванной судом, несмотря на принятое им решение в пользу ответчика. Не ощутил Родослав Иванович какой – то особой радости, нет! Вовсе не ликовала его душа, когда судья не признала обоснованными претензии Полины Суетиной на алименты. Разве, что уловил некое лёгкое удовлетворение сродни тому, какое ему приходилось в молодости испытывать после победы на борцовском ковре над явно уступавшим ему в силе и опыте соперником. Да, он считал Полину ещё той склочницей и стервой, но всё равно, почему – то, ему было жалко эту слабую, в сущности, женщину.
Удивительно, но самое большое впечатление на него произвела его собственная речь в суде. Кому – то может показаться странным, но готовить что – то подобное заранее не приходило в голову ни самому Муромскому, ни его адвокату. Речь, по этой причине, вынужденно оказалась полным экспромтом и была совершенно искренней без тени лукавства. Неожиданно для самого себя в ней ответчик впервые мысленно сформулировал и произнёс вслух то, что составляет суть жертвенности в миссии оплодотворителя, о которой тридцать лет назад говорила ему единственная по – настоящему любимая, сыгравшая в его жизни роковую роль, женщина – Виктория Гессер. И жертва эта - его собственная семья и его настоящие собственные, а не биологические дети. Вновь и вновь он мысленно подвергал ревизии прожитые десятилетия своей жизни, пытался ответить на принципиальные философско - этические вопросы: был ли смысл в том, что он называл своей особой миссией, или принятый им и воспринятый, как мессианский, образ жизни есть его главная ошибка? А если, всё – таки его деятельность в качестве оплодотворителя не бессмысленна, но необходимо сопряжена с личной жертвой, то до какого момента должна она продолжаться – до скоропостижной кончины, до неизбежного возрастного полового бессилия, если судьба жить долго? Не пора ли поставить точку?
На почве душевных терзаний, преследовавших Муромского, он даже отказал нескольким претенденткам на новые контракты, а исполнение обязанностей по действующим контрактам оставалось возможным только благодаря усилиям воли, чтобы преодолеть нежелание, и всё ещё достаточно высокому уровню тестостерона в крови, чтобы смочь.
Когда на пятый день после суда на мобильный телефон Родослава Ивановича поступил вызов с незнакомого номера, он подумал, что придётся в очередной раз вести неприятный разговор о невозможности контракта.
- Да, слушаю вас.
- Извините, это господин Муромский?
- Вы не ошиблись. Я Муромский.
- Добрый вечер, Родослав Иванович! Беспокоит Анна Павловна.
- Простите, какая Анна Павловна?
- Тихомирова – судья. Я недавно разбирала ваше алиментное дело по иску Полины Суетиной.
- А, да-да, конечно! Простите ради Бога, не вспомнил сразу. Слушаю вас внимательно.
- Родослав Иванович, я хотела бы с вами переговорить по одному делу, но не по телефону, а приватно. Вы могли бы найти полчаса для личной встречи в удобное для вас время и в подходящем, но только не публичном месте.
- Ну, безусловно, для вас я найду время. Предлагаю, чтобы не тянуть с этим, встретиться завтра в семь часов вечера. Вас устраивает?
- Да, вполне, а где?
- Анна Павловна, вы знаете сквер на улице Фовизина?
- Да, иногда приходилось проезжать мимо.
- Прекрасно! Тогда давайте в этом сквере и встретимся. Знаете, там в самом центре есть фонтан с лавочками вокруг. Так, что на лавочке у фонтана. Ваше лицо я очень хорошо помню; моё, надеюсь, у вас тоже не выветрилось из памяти.
- Всё верно. Я тоже так считаю. Проблем с взаимным узнаванием у нас не должно быть! До встречи, Родослав Иванович.
- До свидания, Анна Павловна.
***
Старый сквер с фонтаном на улице Фонвизина – тот самый, что напротив здания института генетики и геронтологии был для Муромского местом памятным сакральным. Здесь он назначал в качестве оплодотворителя свои первые встречи со своими будущими клиентками – реципиентками, как называла в своё время контрактных «рожениц» Вика. Любопытно, что Родослав Иванович абсолютное большинство забеременевших от него женщин не помнил вообще, некоторые лишь едва всплывали в зыбком мареве прошлого, но воспоминания о первых трёх были свежи и полны даже деталями до такой степени, как будто свидания с ними проходили не тридцать лет тому назад, а вот совсем–совсем недавно. Ожидая судью, он присел на лавочку, стоявшую на том же самом месте, где он тридцать лет назад, но как будто бы вчера, ждал Надю Смарагдову – стройную красивую женщину в модном тёмно – бордовом пальто и в обтягивающих узкие ладони тонких чёрных перчатках. А разве можно забыть Эльвиру Полянскую с её роскошными кустодиевскими формами, с её подкупающей непосредственностью и обожанием голоса Френка Синатры. Ярко и рельефно проступали сквозь десятилетия картины, запечатлевшие его встречи с Тоней - троюродной сестрой Виктории, которая годом позже сообщила Муромскому о том, что Тоня родила двойню – мальчика и девочку и совершенно счастлива…
- Добрый вечер, Родослав Иванович! – Поприветствовала судья Тихомирова недавнего процессуального ответчика, который, погрузившись в воспоминания, не обратил внимания на приближающуюся Анну Павловну.
- Здравствуйте! Ой, извините ради Бога. – Сказал, вставая с лавочки Муромский - Что – то я задумался, вот вас и не заметил.
- Ну что вы, этот пустяк не стоит извинений!
- Давайте, Анна Павловна, присядем что ли. В ногах ведь правды нет, как говориться.
- Давайте, тем более, что здесь у фонтана это весьма приятно.
- Я весь внимание, Анна Павловна. Чем могу быть вам полезным?
Родослав, используя располагающую для этого ситуацию, с удовольствием вглядывался в красивое лицо судьи, и ему не трудно было заметить на нём следы какого - то напряжения в душе женщины. Он не сомневался в том, что Анне Павловне трудно решиться на начало разговора по – существу. Наконец, преодолев всё же возникшую эмоциональную преграду, она произнесла то, ради чего, собственно, попросила о встрече Муромского.
- Родослав Иванович, я хотела бы попросить вас, если это возможно, заключить со мной контракт на оплодотворение.
И кто бы мог подумать, что у оплодотворителя Муромского Родослава Ивановича, исполнившего без малого тысячу семьсот контрактов, и ещё в большем количестве слышавшего подобные слова от представительниц слабого пола всех возможных категорий по возрасту, профессии и социальному положению, заурядное для него, как профессионала в своём специфическом деле, предложение судьи вызовет состояние близкое к шоку. Он замер будто в оцепенении, глаза неподвижно смотрели в неопределённость, ни один мимический мускул не подавал признаков жизни, и лишь плотно сомкнутые губы заметно подёргивались в нервном тике.
Для судьи Тихомировой мгновения психологического ступора собеседника стали мучительной чрезмерно длительной непонятной немотивированной паузой. Но, делать нечего! Она ждала ответа, и ответ, наконец, последовал.
- Уважаемая Анна Павловна, поверьте, я до глубины души растревожен вашей просьбой. И вот почему: во–первых мне и в голову не могло прийти, что, при вашей незаурядной внешности, образовании, уме и других достоинствах, у вас могут быть какие - либо личные проблемы; во–вторых, и это важнее всего остального, я для себя принял принципиальное решение о необходимости завершить миссию оздоровителя генофонда народа и, пока ещё есть возможность, создать собственную семью и употребить своё здоровье ради неё. По этой причине, простите, должен вам отказать! Но у меня есть встречное предложение. Анна Павловна, вы легли мне на сердце. Чувства, которые я испытываю к вам, очень похожи на любовь с первого взгляда, которая иногда случается у мужчин уважаемого возраста. Предлагаю вам навечно своё сердце и душу. Если вы не замужем, выходите за меня.
Родослав Иванович, в порыве неожиданного для судьи, да и для него самого признания, взял руку Анны Павловны в свои ладони, и неотрывно глядя в её широко открытые глаза, продолжил чувственный монолог.
- Я клянусь вам, что всё отпущенное мне судьбой время: каждый год, каждый день, каждую минуту я посвящу вам - моей супруге и нашим общим детям. Вы согласны стать моей женой?
Анна Павловна ответила не сразу. Она продолжала молча смотреть на Муромского
- Ну что же вы молчите? Скажите только просто «да», или «нет».
- Родослав Иванович, я весьма тронута неожиданным для меня вашим признанием и предложением, но сейчас я не готова вам сказать «да», но и произнести «нет» не в состоянии. Прошу вас, дайте мне возможность прийти в себя, успокоиться, всё взвесить и принять решение не спонтанно, а осмысленно. Я возвращаюсь к себе. Не провожайте меня. Мне необходимо побыть одной. Обещаю: мучить вас неопределённостью буду недолго. Всего вам доброго.
Судья Тихомирова решительно поднялась и, не оглядываясь, направилась к выходу из сквера, а бывшему оплодотворителю, глядевшему в спину удалявшейся женщины, лишь оставалось надеяться, что в её душе своим искренним откровением он посеял зёрна, дающие надежду на благодатные всходы.