Они ехали молча. Глухой рёв грузовика заглушал всё, даже мысли. Казалось, чувства остались там, позади, в развалинах, которые они покинули.
Местом их нового пристанища стала заброшенная база отдыха. Не роскошь, но прочные стены, печное отопление и, главное, километры леса между ними и войной.
Их не просто высадили. Их встретили. У крыльца стояли столы, а за ними — женщины-повара. Они не улыбались, но в глазах стояло молчаливое, суровое сострадание.
«Подходи, родные! С дороги надо согреться. Миски берите!»
И понеслось: из огромных чугунков, что томились в печи, им черпали густую, дымящуюся похлёбку. Не кашу, а именно похлёбку — с мясом, картошкой, луком. Настоящую. Ту, что варят в больших семьях после работы. .
За первым столом разливали компот из сухофруктов — терпкий, сладкий, с плавающей ягодой чернослива. Дети пили его, причмокивая, и впервые за долгое время в их глазах появился не испуг, а простая детская жадность.
Слышалось негромкое звяканье ложек, сдержанные вздохи, тихие слова: «Осторожно, горячо... Подвинься, дай сесть бабушке».
Это не была раздача пайка. Это был почти семейный ужин. Жест такой простой и человечный. Кто-то тихо спросил: «А хлебушка можно?». Кто-то другой помог донести миску старику.
Мария смотрела, как дочь Катя, наконец, ест не спеша, не зажмуриваясь от ожидания взрыва, а просто потому, что вкусно. И по щеке её медленно покатилась слеза. Не от горя — от этой простой, необъятной доброты чужой женщины, которая накормила её ребёнка.
Ночь опустилась на переполненный людьми базу. Но теперь тишина была иной. Её наполняло ровное, сонное дыхание людей. Из-за двери доносился мерный, убаюкивающий звук — это дежурные мыли котлы, готовя их к завтрашнему утру.
Первая ночь после войны. Ночь, когда их накормили потому, что ждали.