«Вот, возьмите 5000 и больше здесь не появляйтесь. Выглядите как попрошайка», — ледяным тоном процедила моя новая сватья, Тамара Игоревна, протягивая мне мятую купюру.
Но самое страшное было не в ее словах. Самое страшное — это молчание моей дочери Кати, которая стояла рядом в своем шикарном пальто. Той самой дочери, ради свадьбы которой я влезла в этот адский кредит на полмиллиона.
Я тащила ее на себе всю жизнь. Две работы, штопаные колготки, ночные смены медсестрой — всё, лишь бы у моей Катюши было лучшее платье на выпускной и модный телефон. И она выросла принцессой. А потом встретила своего «принца» Игоря. И его мать-королеву, для которой я с самого начала была просто грязью под ногами.
Когда Игорь сделал Кате предложение, я плакала от счастья. Но потом начался разговор о свадьбе.
— Мамочка, ну я же не могу ударить в грязь лицом перед его родителями! — щебетала Катя, показывая мне платья за двести тысяч. — Нужна шикарная свадьба! Игорь сказал, его родители оплатят банкет, а с нас — всё остальное.
— Дочка, откуда у меня такие деньги? — ахнула я.
— Мам, ну возьми кредит! — Катя смотрела на меня своими огромными глазами. — Мы же с Игорем сразу после свадьбы все-все отдадим! Будем каждый месяц помогать! Это же инвестиция в мое счастье, мамочка!
Я вспомнила слова своей покойной мамы: "Оля, сердце у тебя слишком доброе, его вырвут с мясом — и не заметят".
Но я не смогла отказать. Я пошла в банк и подписала договор на пятьсот тысяч. Свадьба была как в сказке. Сватья ходила с таким лицом, будто делает мне огромное одолжение, но я смотрела только на счастливую Катю.
А потом сказка кончилась. Молодые улетели на Мальдивы, а мне пришел график платежей. Сорок тысяч в месяц. Почти вся моя зарплата.
Сначала Катя отвечала:
— Ой, мам, привет! Да-да, я помню про кредит. Сейчас вернемся и сразу начнем помогать.
Потом звонки стали реже.
— Мам, у нас ремонт, каждая копейка на счету. Давай в следующем месяце.
— Мам, Игорю машину надо новую, старая «не по статусу».
— Мам, перестань давить на меня!
Я крутилась как белка в колесе. Взяла ночные смены, полы в подъезде мыла. Я доедала вчерашний борщ, разбавляя его кипятком, чтобы хватило и на завтра, и листала в телефоне фотографии, где моя Катя ест устриц в дорогом ресторане.
Первый поворот случился, когда я просрочила платеж. Банк начал названивать с утра до ночи. Я в панике набрала Кате. Она ответила шепотом:
— Мама, я не могу говорить. Мы в театре. Что-то срочное?
— Срочное! Мне угрожают! — закричала я в трубку. — Катя, мне страшно!
— Так, успокойся. Я что-нибудь придумаю. Завтра. — И отключилась.
Ни завтра, ни послезавтра она не позвонила. Я поняла, что меня просто бросили.
Соседки на лавочке шептались: "Петровна совсем с ума сошла, почернела вся. Говорят, дочка ее за богатея вышла и знать мать не хочет".
Отчаяние толкнуло меня на безумный шаг. Я поехала к их новому элитному дому. Меня, конечно, дальше консьержа не пустили. Я стояла на улице под ледяным ветром и ждала.
Через час подкатил блестящий черный джип. Из него выпорхнула Тамара Игоревна, а за ней моя Катя. Увидев меня, дочь замерла. На ее лице отразился не стыд, а брезгливость.
— Мама? Что ты здесь делаешь? — прошипела она.
— Я поговорить хотела, дочка… — начала я, но тут вмешалась сватья.
— Так вот она, ваша мама, — процедила Тамара Игоревна. Она оглядывала меня с головы до ног: мое старое пальто, из которого предательски лез синтепон, стоптанные сапоги, отросшие крашеные корни. На ее фоне, в своей норковой шубе до пят, я и правда выглядела как нищенка. — Ольга Петровна, я же просила вас не позорить нашу семью.
Она открыла кошелек, достала оттуда мятую пятитысячную купюру и протянула мне.
— Вот, возьмите. И больше здесь не появляйтесь.
Я смотрела то на эту унизительную подачку, то на свою дочь. А Катя… Катя просто стояла и молчала. Она даже в глаза мне не смотрела. Я развернулась и пошла прочь, не взяв денег.
Весь вечер я просидела в темноте. Телефон разрывался от звонков из банка. Я решила — будь что будет. Продам квартиру, перееду в комнату, но долг погашу. А дочери у меня больше нет.
И тут, около полуночи, снова звонок. Незнакомый номер.
— Мама? — раздался в трубке всхлипывающий, до боли знакомый голос Кати. — Мамочка, это я…
Я молчала.
— Мама, прости меня, я такая дура! — рыдала она. — Тамара Игоревна — это монстр! Она меня сегодня весь вечер унижала! Сказала, что я нищая неблагодарная дрянь, что от меня пахнет твоим борщом! Игорь молчит, он ее боится! Я больше так не могу! Мамочка, забери меня, пожалуйста! Можно я вернусь домой?
Я сидела, держала в руках холодную трубку. В голове был туман. С одной стороны — моя дочь, моя кровиночка. А с другой — предательство, унижение и долг в полмиллиона. Пустить ее обратно — значит, снова взвалить на себя ее проблемы. Отказать — значит, оставить ее одну в этом змеином гнезде. Что мне делать?