— Женя, скажи честно: ты боишься меня потерять?
Евгения замерла с половником над кастрюлей. Кирилл стоял в дверях кухни, скрестив руки на груди.
— О чём ты? — она продолжила разливать суп по тарелкам.
— О том, что ты звонишь мне на работу каждый час. О том, что не отпускаешь Алису ночевать к подруге. О том, что когда Артём опаздывает из секции на десять минут, ты уже названиваешь тренеру.
— Я просто забочусь.
— Ты контролируешь. Это разные вещи.
Евгения поставила кастрюлю на плиту. Руки дрожали.
— Я не хочу об этом говорить.
— А я хочу. Одиннадцать лет мы вместе, Женя. Думаешь, я не вижу, как ты вздрагиваешь, когда я задерживаюсь на работе? Как проверяешь мой телефон, пока я в душе?
— Я не проверяю!
— Проверяешь. Вчера видел тебя в отражении зеркала.
Евгения опустилась на стул. Ложь рассыпалась, как карточный домик.
— Прости. Я... я боюсь.
— Чего?
— Что ты уйдёшь. Что дети предпочтут кого-то другого. Что останусь одна.
Кирилл присел рядом, взял её руку.
— Откуда этот страх? Я ведь никогда не давал поводов.
— Знаю. Дело не в тебе.
— Тогда в ком?
Евгения молчала. Секрет, который она прятала одиннадцать лет, рвался наружу.
— В моём отце, — выдохнула она. — Он меня бросил. Когда мне было шесть лет.
Кирилл сжал её пальцы сильнее.
— Женя... я думал, твои родители погибли в аварии.
— Мама погибла. Отец жив. Вернее, был жив. Не знаю, как сейчас.
— Ты никогда не рассказывала.
— Стыдно было. Подумаешь, что со мной что-то не так. Раз даже родной отец не смог любить.
Кирилл обнял её.
— С тобой всё в порядке. Ты самая сильная женщина, которую я знаю.
— Сильная? — Евгения горько усмехнулась. — Я слабая. Боюсь довериться даже тебе.
— Тогда давай начнём меняться. Вместе.
Утром в субботу, когда Евгения готовила завтрак, позвонил телефон. Неизвестный номер.
— Алло?
— Евгения Михайловна Воронова?
— Да.
— Вас беспокоит социальный работник Смирнова Ольга Ивановна. У нас возникла ситуация с вашим отцом, Михаилом Алексеевичем Вороновым.
Евгения выронила чашку. Она разбилась на полу, осколки разлетелись по всей кухне.
— Что за ситуация?
— Он попал в больницу три дня назад. Инсульт. Сейчас в реанимации. Просил вас найти.
— Как вы меня нашли?
— По паспортным данным. Он внёл вас как близкого родственника ещё в две тысячи восьмом году.
Две тысячи восьмой. Ей тогда было двадцать три. Она только окончила институт.
— Я... я не могу приехать.
— Понимаю. Но он очень просит. Говорит, что хочет с вами поговорить, пока не поздно.
Евгения положила трубку и села на пол прямо среди осколков. Кирилл выбежал из ванной.
— Что случилось?
— Он нашёл меня. Отец. Лежит в реанимации.
— Боже... Что будешь делать?
— Не знаю.
Кирилл молча начал собирать осколки. Евгения смотрела на его руки и думала: а если бы он бросил её? Если бы Алиса и Артём однажды сказали "мы тебя больше не любим"? Смогла бы она жить дальше?
— Может, стоит съездить? — тихо предложил муж.
— Зачем? Он отказался от меня тридцать лет назад.
— Но ты не отказалась от него. Иначе не плакала бы сейчас.
Евгения не заметила, что слёзы текут по щекам.
Больница встретила запахом лекарств и отчаянием. Евгения шла по коридору, читая номера палат. Восьмая. Девятая. Десятая.
В одиннадцатой лежал седой мужчина с капельницей. Худой, с глубокими морщинами. Но скулы, нос, форма глаз — всё узнаваемо.
— Папа? — шёпотом позвала она.
Он открыл глаза. Серые, как у неё.
— Женя... Ты пришла.
— Пришла.
Она стояла у двери, не решаясь войти дальше.
— Садись, пожалуйста, — он попытался приподняться, но силы явно покинули его.
— Я постою.
— Понимаю. Спасибо, что вообще приехала.
— Социальный работник сказала, вы хотели со мной поговорить.
— Да. Я... — он закашлялся. — Я хотел попросить прощения.
Евгения почувствовала, как внутри всё сжимается.
— Прощения за что? За то, что оставили шестилетнего ребёнка в детдоме на следующий день после похорон матери?
— Женя...
— Или за то, что сказали воспитательнице: "Заберу через неделю", и не появились тридцать лет?
— За всё, — тихо сказал он. — За всё сразу.
— Вы думаете, слово "прощения" всё изменит?
— Нет. Но я должен был попробовать.
Евгения подошла к окну. За стеклом шёл дождь.
— Знаете, что я помню лучше всего? — спросила она. — Как вы сказали, что маме бы не понравилось видеть меня такой грязной. Это были последние слова, которые я от вас слышала.
— Господи... — Михаил Алексеевич закрыл лицо руками. — Прости.
— Я ждала у ворот детдома каждый день. Три месяца. Думала, может, вы забыли дорогу. Может, заболели. А потом поняла: вы просто не хотели возвращаться.
— Хотел. Но не мог.
— Почему?
— Боялся. После смерти Оли я сломался. Пил. Не мог заботиться даже о себе. Ты напоминала мне о ней каждым взглядом, каждым словом. Было невыносимо больно.
— Значит, вы выбрали себя. Свою боль важнее моей.
Михаил Алексеевич молчал. Что он мог сказать? Она была права.
— А потом? — продолжила Евгения. — Когда бросили пить? Почему не нашли меня?
— Нашёл. В две тысячи восьмом. Узнал, что ты вышла замуж, родила детей. Решил не вмешиваться. У тебя была новая семья, новая жизнь. Зачем ворошить прошлое?
— Из трусости, значит.
— Да. Из трусости.
Евгения развернулась к нему.
— Вы хотите услышать, что я вас прощаю? Что всё хорошо?
— Нет. Я знаю, что не заслуживаю прощения. Просто хотел... хотел, чтобы ты знала правду. Что я жалею. Каждый день жалею.
— Этого мало.
— Знаю.
Евгения шагнула к двери.
— У меня двое детей. Дочь и сын. Им семь и одиннадцать.
— Как их зовут?
— Это не важно. Важно, что я их никогда не брошу. Даже если мне будет невыносимо больно. Понимаете? Никогда.
Она вышла, не оглядываясь.
Дома Кирилл встретил её на пороге.
— Ну как?
— Он попросил прощения.
— И?
— Я не простила.
Муж обнял её.
— Это твоё право.
Но через две недели всё изменилось. Евгения работала в офисе, когда позвонила та же социальный работник.
— Евгения Михайловна? Ваш отец умер вчера ночью. Ещё один инсульт. Врачи не успели.
Евгения положила трубку. Встала из-за стола. Вышла на улицу.
Села на лавочку у входа в бизнес-центр и заплакала. Не от горя. От злости. На себя.
Потому что не простила. Не дала ему умереть спокойно. Оставила его одного, как он когда-то оставил её.
Вечером она рассказала детям.
— У меня был папа. Но он меня бросил, когда мне было шесть лет.
Алиса сразу полезла на колени.
— Почему?
— Не смог справиться. После смерти моей мамы.
— А где он сейчас? — спросил Артём.
— Умер. Две недели назад.
— Ты к нему ходила?
— Один раз. Он просил прощения.
— И ты простила? — дочь смотрела внимательно.
— Нет. Не успела.
— А хотела?
Евгения задумалась.
— Не знаю. Может быть.
— Мам, а если мы тебя когда-нибудь бросим, ты нас простишь? — неожиданно спросил сын.
— Артём!
— Нет, правда. Если мы вырастем и не будем звонить?
Евгения прижала детей к себе.
— Буду искать вас. По всему миру. И не отстану, пока не поговорим.
— Даже если мы скажем, что не любим?
— Даже тогда. Потому что я люблю вас всегда. Без условий.
Алиса заплакала. Артём тоже. И Евгения плакала вместе с ними.
Через месяц пришло письмо от нотариуса. Михаил Алексеевич оставил завещание. Небольшую квартиру, немного денег и пакет с документами.
Евгения поехала забирать вещи одна. В квартире пахло старостью и одиночеством. На полках стояли книги, на стенах — никаких фотографий.
Но в шкафу она нашла коробку. Картонную, перевязанную верёвкой.
Внутри лежали газетные вырезки. "Студентка Воронова Е.М. получила красный диплом". "Воронова Е.М. стала лучшим менеджером года". Десятки вырезок, собранных за двадцать лет.
И фотографии. Её свадьба — снятая издалека, с другой стороны улицы. Рождение Артёма — она выходит из роддома с коляской. Алиса на качелях в парке.
Он следил за её жизнью. Все эти годы. Не вмешиваясь, но наблюдая.
На дне коробки лежала записка.
"Женя, если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Не прошу прощения — не заслуживаю. Хочу только, чтобы ты знала: я гордился тобой. Каждый день. Ты стала сильной, умной, счастливой. Такой, какой мечтала быть твоя мама. Береги семью. Люби детей. Не бойся быть слабой — в этом тоже сила. Твой недостойный отец."
Евгения сидела на чужом диване и плакала. За себя. За него. За упущенное время.
Вечером она показала письмо Кириллу.
— Он любил меня, — шептала она. — Просто не умел показать.
— Знаю.
— Я думала, он забыл. А он помнил. Всё время помнил.
Кирилл обнял её.
— Женя, а ты его простила?
— Не знаю. Это важно?
— Для тебя важно.
Евгения задумалась.
— Знаешь, есть вещи, которые нельзя простить. Но можно понять. Он был слабым. Сломался. Но любил меня. По-своему.
— Этого достаточно?
— Для меня — да.
Через год Евгения сидела на кухне с дочерью. Алиса делала уроки, Евгения проверяла рабочую почту.
— Мам, а ты больше не боишься? — вдруг спросила девочка.
— Чего?
— Что мы уйдём. Или папа.
Евгения отложила телефон.
— Боюсь. Но меньше.
— Почему?
— Потому что поняла: нельзя держать людей силой. Можно только любить и надеяться.
— А если они всё равно уйдут?
— Тогда отпущу. И буду любить на расстоянии.
Алиса кивнула.
— Как твой папа?
— Да. Как мой папа.
За окном падал снег. Первый снег зимы. И Евгения не боялась, что он не растает.
Потому что научилась главному: любовь — это не контроль. Любовь — это доверие.
Даже когда страшно.