Мы сидели на крыше нашего старого гаража, пили тёплое пиво из одной банки и смотрели на звёзды. Она прижалась ко мне, положив голову на плечо, и её волосы пахли дымом и яблоками.
— Представляешь, — мечтательно сказала я, — когда ты вернёшься, мы сыграем самую дурацкую свадьбу. Без этих всех церемоний, просто для себя. Поедим в горы, только мы двое. И я надену не белое платье, а что-нибудь цветастое, как цыганка.
Я смеялся, обнимая её за плечи, и сердце разрывалось от счастья. Я уже видел это: её загорелое лицо, смех, который теряется в горах, и два обручальных кольца, которые блестят на солнце.
— Обязательно, — клялся я. — Я вернусь, и мы уедем. Навсегда.
Она писала мне каждый день. Длинные, пахнущие духами письма, испещрённые планами. Она присылала фотографии мест, где мы должны были побывать, скриншоты дешёвых авиабилетов, рисунки своего «цыганского» платья. Я засыпал с этими письмами под подушкой. Они были моим талисманом, моей верой в то, что всё это не зря.
А потом письма стали приходить реже. Сначала раз в неделю, потом раз в две. В них стало меньше мечтаний и больше быта. «Устала», «Много работы», «Мама приболела». Я списывал всё на стресс и усталость. Верил. Как дурак.
За месяц до дембеля я, как одержимый, пошёл в ювелирный магазин в соседнем городке. Я копил на это кольцо полгода, откладывая с каждой скудной солдатской получки. Я выбрал простое серебряное кольцо с крошечным сапфиром — её камень. Оно было таким же, как её глаза — тёмными и глубокими.
Я положил коробочку с кольцом в свой дембельский альбом, представляя, как подам её ей в день возвращения. Как она расплачется от счастья, а я встану на одно колено прямо на перроне.
Дембельский поезд пришёл рано утром. Я выскочил на перрон первым, сжимая в кармане коробочку с кольцом. Сердце стучало где-то в горле. Я искал её в толпе встречающих, но её не было.
Меня встретила только мама. Она обняла меня крепко, но в её объятиях была какая-то напряжённость.
— Где Лена? — спросил я, отпуская её.
— Дома, — коротко ответила мама и отвела взгляд. — Поехали, сынок.
Всю дорогу до дома я молчал, сжимая коробочку в кармане. Что-то было не так. Что-то щемило внутри.
Мы зашли в дом, и я увидел её. Она сидела на кухне за столом, пила чай и смотрела в окно. Увидев меня, она не бросилась навстречу, не закричала от радости. Она просто медленно поднялась на ноги, и на её лице я увидел не радость, а муку.
— Привет, — тихо сказала она.
— Привет, — ответил я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
Мы стояли и молча смотрели друг на друга. Воздух был густым и тяжёлым.
— Саш, — наконец выдохнула она. — Нам нужно поговорить.
Мы вышли на улицу, сели на ту самую скамейку, где целовались в прошлый раз. Она не смотрела на меня, её пальцы нервно теребили подол куртки.
— Я не могу, — начала она, и голос её дрожал. — Я не могу ждать. Не могу быть той, кем ты хочешь меня видеть. Ты мечтал о свадьбе, о доме, о детях… А я… я просто хочу быть свободной. Хочу путешествовать одна, принимать решения сама, ни перед кем не отчитываться. Ты предлагал мне мир, а я поняла, что хочу бури.
Она говорила, а я сидел и смотрел на неё, не понимая. Это была не та девушка, которая писала мне о «цыганской свадьбе». Это была чужая.
— Ты… ты же сама предлагала… — попытался я возразить.
— Я знаю! — она всплеснула руками. — Я и правда так думала! Но потом поняла, что это не моя мечта. Это твоя. А я… я просто пыталась её на себя примерить. Как платье, которое красиво висит в магазине, но не подходит по размеру.
Она заплакала. Тихие, бесшумные слёзы текли по её щекам.
— Я встретила другого. Художника. Он уезжает в кругосветку на яхте. Я хочу с ним. Прости меня.
Я сидел и молчал. В кармане я сжимал коробочку с кольцом. Оно вдруг стало невероятно тяжёлым.
— Почему ты не сказала раньше? — спросил я наконец. — Почему писала все эти письма?
— Я боялась. Боялась ранить тебя. Боялась, что ты сделаешь что-то с собой там… И… я сама не была уверена. До последнего.
Я посмотрел на неё — на эту хрупкую, испуганную девушку, которая так отчаянно хотела свободы. И вдруг понял, что не злюсь на неё. Мне было жаль её. Жаль, что она так боялась быть честной. Жаль, что наши мечты оказались так далеки друг от друга.
Я достал из кармана коробочку. Открыл её. Сапфир блеснул в утреннем солнце.
— Я купил это для тебя, — сказал я просто. — Хотел сделать предложение сегодня.
Она посмотрела на кольцо, и её слёзы потекли ещё сильнее.
— Прости, — прошептала она. — Я не могу его надеть.
— Я знаю, — я закрыл коробочку и положил её на скамейку между нами. — Оно твоё. Делай с ним что хочешь. Выбросишь, продашь… Это уже не моё дело.
Я встал. Последний раз посмотрел на неё.
— Я тебе желаю счастья, Лен. И чтобы твоя буря принесла тебе то, что ты ищешь.
Я развернулся и ушёл. Не оглядываясь. Я шёл по улице, и в груди была не боль, а странная, горькая пустота.
Я мечтал о свадьбе. Она мечтала о свободе. Мы были двумя параллельными прямыми, которые лишь на мгновение показались друг другу, что идут в одну сторону.
Я не видел её больше никогда. Но иногда, когда я смотрю на ночное небо, я думаю о том, что где-то там, в бушующем океане, есть яхта. И на её палубе стоит девушка с растрёпанными ветром волосами и глазами цвета сапфира. И она, наконец, свободна.
А я… я нашёл другую. Которая мечтала о том же, что и я. О тихом доме, о верности, о простом человеческом счастье. И мы сыграли ту самую свадьбу. Без церемоний. Только для себя.
И я не надел кольцо с сапфиром. Оно до сих пор лежит где-то на дне моего старого дембельского альбома. Как напоминание о том, что иногда две любви — это не измена. Это просто две разные дороги. И хорошо, если ты вовремя это поймёшь.