Пахло краской, парафином и нервным потом. Мы стояли в строю, вытянутые в струнку, и старались не дышать, чтобы не порвать только что надетые, скрипуче-новые мундиры. Через пятнадцать минут — Присяга. Главное событие за всё время учебки. А после — увольнительная. И она. Моя Катя. Она должна была приехать. Писала, что будет, что ни за что не пропустит.
Я поймал себя на том, что ищу её глазами в строю других солдат, хотя знал, что гражданских пустят позже. Сердце колотилось не от волнения перед клятвой, а от предвкушения встречи. Год переписки, год её писем с клятвами и тоской, год моих ответов, написанных при свете фонарика. Сегодня мы должны были увидеть друг друга.
И вот нас повели на плац. Гремел оркестр, сверкали вспышки фотоаппаратов. Я произносил слова присяги, глядя в лицо командира, а сам мысленно был там, в толпе, искал её лицо.
После церемонии нас отпустили к родным. Толпа хлынула навстречу. Матери плакали, девушки бросались на шею. Я стоял, вглядываясь в пеструю массу людей, и уже начало сосать под ложечкой от дурного предчувствия.
И тогда я увидел её. Она пробивалась ко мне, улыбаясь, с букетом скромных полевых цветов. И рядом с ней был он. Высокий, крепкий парень в дорогой куртке, с камерой на шее.
— Саня! — она висла у меня на шее, пахнущая знакомыми духами и чужой одеколоной. — Поздравляю! Я так горжусь тобой!
Она отступила на шаг, и её спутник протянул мне руку.
— А это мой брат, Коля, — сказала Катя слишком бойко. — Подвез меня. Машина же есть. А то одной страшно было ехать.
Я пожал его руку. Крепкое, уверенное рукопожатие. «Брат» смотрел на меня с лёгкой, снисходительной улыбкой.
— За Катю спокоен, — сказал он. — Теперь защитник Родины. Молодец.
Что-то в его тоне, в его взгляде, который скользнул по Кате с привычной нежностью, заставило меня насторожиться. Но я отогнал подозрения. Ревновать к брату? Глупости.
Мы пошли фотографироваться. Коля был душой компании — шутил, строил всех, показывал, как лучше встать. Он был своим парнем. Слишком своим. Он обнимал Катю за плечи с такой естественностью, которая бывает только между очень близкими людьми. Не братской, а какой-то другой близости.
Когда мы остались на секунду одни, я спросил её тихо:
— Ничего, что брат с нами? Может, ему скучно?
— Что ты! — она засмеялась неестественно звонко. — Он сам захотел! Он о тебе много слышал!
Весь день меня не отпускало странное чувство. Я ловил на себе его взгляд — оценивающий, немного насмешливый. И видел, как Катя нервничает, как слишком громко смеётся над его шутками.
Провожая их на вокзал, я наклонился, чтобы поцеловать её. Она отстранилась, быстренько pecked меня в щеку.
— При людях, — смущённо прошептала она, кивнув на «брата», который отошёл дать нам проститься.
Он стоял в стороне и смотрел на нас. И в его глазах я прочитал не братскую снисходительность, а удовлетворение собственника.
Они уехали. А я остался с букетом полевых цветов и с каменным предчувствием внутри.
Правду я узнал через две недели. Случайно. Позвонил домой, поговорил с мамой, а в конце разговора она спросила:
— Сынок, а кто тот парень был с Катей на присяге? На фото вроде симпатичный такой.
— Это её брат, — ответил я.
— Брат? — удивилась мама. — Странно. А я вчера встретила их в городе. В магазине свадебных платьев. Они так за ручку мило шли, выбирали что-то. Я думала, ты в курсе…
Воздух выстрелил из моих лёгких. Я сидел на табуретке в казарме и слышал, как в ушах roar океана.
— Мам, ты уверена? — выдавил я.
— Да я с ними поздоровалась! Катя аж покраснела вся. Сказала, что это её жених. Я думала, ты шутишь про «брата»…
Я не помнил, как закончил разговор. Я висел на трубке и смотрел в одну точку. Жених. Они выбирали свадебное платье. Пока она смотрела на меня влюблёнными глазами на плацу, на её пальце уже было кольцо другого мужчины. А этот мужчина стоял рядом и снимал всё это на свою дорогую камеру. Для семейного архива.
Я не стал звонить ей. Не стал устраивать сцен. Я написал одно сообщение: «Свадебное платье выбрали? Передавай привет „брату“».
Она не ответила. Ни тогда, ни потом. Её письма прекратились. Она просто исчезла. Как будто и не было всего этого года переписки, клятв, слёз на вокзале.
Я дописал службу. Стал лучшим в роте. Выполнял самые сложные задания. Мне было всё равно. Боль прошла, осталась только лёгкая, холодная пустота.
В день дембеля меня встречала только мама. Она плакала, обнимала меня, гладила по щеке.
— Всё, сынок, всё позади.
— Да, мам, — ответил я. — Всё позади.
Я вернулся домой. Выкинул все её письма. Выбросил засушенные цветы с той присяги. Стер её номер.
Как-то раз я увидел их. Они выходили из ЗАГСа. Она в белом, он в костюме. Они смеялись, и в её глазах было то самое счастье, которое она когда-то обещала мне.
Я стоял по другую сторону улицы и смотрел. Не было ни боли, ни злости. Было лишь понимание. Она не хотела ждать. Она хотела быть счастливой здесь и сейчас. И нашла того, кто был рядом. А я был далёкой, абстрактной идеей. Солдатом из писем.
Она сделала свой выбор. И я сделал свой. Я развернулся и ушёл. Не в свою прошлую жизнь, а в новую. Ту, где нет места лжи и предательству.
Иногда самое жестокое предательство — не изменить тебе, а смотреть тебе в глаза и называть своего жениха «братом». И я прошёл через это. Чтобы больше никогда не верить словам. Только поступкам.