Поезд тронулся с последней перед родным городом станции, и в вагоне поднялся невообразимый гул. Сто пятьдесят срочников, пахших потом, пылью и тоской, засуетились, как муравьи. Доставали из рюкзаков немыслимые уставу, но такие важные вещи: плюшевых мишек, коробки с украшениями, банты, букеты, купленные у бабулек на перроне. Я смотрел на них и улыбался. Скоро и моя Лиза будет сжимать в руках такой же букет. Я знал.
Я тоже готовился. Достал из вещмешка новую, хрустящую форму, тщательно пришитые за год звездочки на погоны. Начищал до зеркального блеска ботинки тщеславным, почти мальчишеским движением. В кармане брюк лежало самое ценное — кольцо с небольшим сапфиром. Её камень. Я rehearsed речь всю дорогу: «Разрешите доложить, ваша боевая единица вернулась в полном составе и готова к мирной жизни».
Поезд медленно, с ленцой вполз под своды вокзала. И тут началось. Ещё до полной остановки в окна постучали, замахали руками, закричали знакомые и незнакомые лица. Перрон гудел, как растревоженный улей. Вагон застонал от распахнутых дверей, и мои сослуживцы буквально выплеснулись в объятия жён, матерей, детей.
Я стоял у выхода, пропуская всех вперёд, давая себе последние секунды настройки. Вот сейчас выйду, встану на цыпочки, поищу в толпе её глаза. Она обещала быть в синем платье.
Толпа редела. Счастливые пары, семьи, обнявшись, расходились, унося с собой гул голосов и смеха. Я вышел на перрон, выпрямил спину, окинул взглядом оставшихся. Сердце начало биться чуть быстрее, но я гнал от себя тревогу. «Задержалась, — убеждал себя. — Всегда опаздывала. Наверное, готовит сюрприз дома».
Минута. Пять. Десять.
Перрон опустел совсем. Остались только вокзальные работники, равнодушно сматывающие оставленные ленты, и бродячий пёс, обнюхивающий обёртки от цветов. Воздух, ещё минуту назад густой от радости, стал холодным и пустым.
Я замер посреди этого внезапно наступившего безмолвия, чувствуя, как горячая волна стыда заливает шею и щёки. Моя новенькая форма, мои блестящие ботинки, мой выправленный под линейку корпус — всё это выглядело вдруг нелепо и жалко. Как у сверхпунктуального клоуна, забытого на арене после представления.
Я mechanically достал телефон. Ни звонков, ни сообщений. Батария была почти мертва. Я набрал её номер. Гудки. Снова гудки. Потом — её голос, весёлый, беззаботный, записанный на автоответчик: «Привет, это Лиза! Я сейчас не могу подойти, оставь сообщение после сигнала!»
Я не стал ничего оставлять. Я опустил руку с телефоном и посмотрел на свои сапоги. В их идеальном блеске теперь отражалось не солнце, а серая, закопчённая крыша вокзала.
Ко мне подошёл пожилой мужчина в форме начальника вокзала.
— Сынок, тебя встречать должны? — спросил он, и в его голосе не было любопытства, была лишь усталая, привычная жалость.
— Да, — выдавил я. — Кажется, опоздали.
— Бывает, — вздохнул он. — Иди в зал ожидания, погрейся. Или такси вызывай. Не стой тут.
Он ушёл, оставив меня наедине с моим унижением. Я послушно побрёл в зал ожидания. Прошёл мимо столика, где сидела семья — мать, отец и их дембель, — и они смотрели на меня с таким нескрываемым сочувствием, что мне захотелось провалиться сквозь пол.
Я сел на самый дальний, самый пыльный диван у стены. Снял вещмешок, поставил между ног. Смотрел, как по залу снуют люди, все куда-то спешат, всех кто-то ждёт. А я сидел, как забытый багаж.
Достал из кармана коробочку с кольцом. Открыл её. Сапфир блеснул тускло под светом люминесцентных ламп. Я смотрел на него и не видел её глаз. Видел только её пустой стул на перроне.
Я закрыл коробочку и убрал её обратно в карман. Не с гневом. С каким-то странным, пронзительным облегчением. Всё было ясно. Не было никакого «чистого листа». Был только я. Один. Но зато честный.
Я встал, взвалил вещмешок на плечо и твёрдым шагом пошёл к выходу. Мимо счастливых семей, мимо влюблённых пар, мимо своего прошлого.
Я вышел на площадь. Шёл снег. Первый снег этой зимы. Он засыпал грязь перрона, звуки гудков и чужие голоса. Он засыпал и мою обиду, оставляя лишь тихую, холодную ясность.
Я не поехал к ней. Я пошёл домой. Пешком. Через весь город. Чтобы стряхнуть с себя этот вокзал, эти чужие взгляды, этот запах чужих цветов.
Дома меня ждала только мама. Она открыла дверь, увидела меня одного, и в её глазах мелькнуло понимание. Она ничего не спросила. Просто обняла так крепко, как будто боялась, что я сломаюсь.
— Сынок, — прошептала она. — Я так ждала.
И вот тогда, в её объятиях, в тишине родной квартиры, я понял, кого на самом деле нужно было ждать. И кто ждал меня по-настоящему. Не того парадного солдата с перрона, а меня. Усталого, пропахшего дорогой, никому не нужного, кроме неё.
Я вернулся. Не к ней. А к себе. И это была самая важная встреча в моей жизни.