Свинцовое небо Оренбургской области нависало над полигоном, сливаясь с шинелями и настроением. Мы, пятнадцать «духов» первого месяца службы, глотали пыль на плацу, а я ловил себя на том, что в такт строевому шагу отстукиваю в голове её имя. Катя. Моя точка опоры в этом аду. Единственное, что не давало сломаться.
Вечером, заветные пятнадцать минут перед отбоем. Я, как маньяк, вцепился в телефон, тыкая потрескавшимися пальцами в номер. Гудки. Снова гудки. В трубке сипело что-то невнятное, потом голос, пробивающийся сквозь шум музыки.
— Алё! Сашкенция! — её смех звенел фальшиво, неестественно. — Извини, я на паре, не могу говорить!
На фоне чётко слышался бит — тяжёлый, клубный, и пьяные возгласы.
— Кать, ты где? — спросил я, и сам удивился, каким чужим и плоским стал мой голос.
— В библиотеке, я же сказала! — её голос на мгновение стал твёрдым, потом снова сорвался в наигранный смешок. — Ой, мне звенит! Перезвоню! Целую!
Щелчок. Тишина. Я сидел на своей койке, сжимая в руке телефон, и чувствовал, как по спине ползут ледяные мурашки. Библиотека. С диджеем и криками «на посошок».
На следующее утро ко мне подошла Алина, её подруга. Та самая, с которой они, по словам Кати, днями и ночами готовились к сессии. Лицо у Алины было серьёзным, глаза бегали.
— Сань, — начала она, отводя меня в сторону. — Ты не обращай внимания, она просто устаёт. Учёба, знаешь ли.
Но в её взгляде читалось что-то другое. Жалость. Та самая, которую бросают на инвалидов или обманутых мужей. Я кивнул, сделал вид, что верю, и ушёл. Но семя сомнения было посеяно. Оно проросло в первую же бессонную ночь, пустив корни из фраз «на паре» и гулкого эха ночного клуба.
Письма от Кати приходили всё реже. Прежние, душистые, исписанные мелким почерком, сменились краткими смс: «Всё ок», «Скучаю», «Занята». Я цеплялся за эти «скучаю», как утопающий за соломинку, глуша внутренний голос, который нашептывал: «Врёт».
Переломный момент наступил через два месяца. Мне в друзья добавился какой-то парень. Макс. Его аватарка — залихватское селфи на фоне дорогой тачки. Я, движимый смутным предчувствием, зашёл на его страницу. И обомлел.
‼️ОБЯЗАТЕЛЬНО НУЖНО ПОСТАВИТЬ ЛАЙК, ПОДПИСАТЬСЯ И ВКЛЮЧИТЬ УВЕДОМЛЕНИЯ‼️
Она была везде. На его фотографиях. В комментариях. В его «сторис». И не та Катя, что смотрела на меня с нашей общей фотографии — застенчивая, с книжкой в руках. А другая. С дерзким макияжем, в откровенных платьях, с бокалом в руке. И везде — он. Его руки на её талии. Его губы у её виска. Его самодовольная ухмылка в камеру.
Сердце в груди замерло, а потом принялось колотиться с такой силой, что я услышал его стук в ушах. Я лихорадочно пролистывал его фото, датированные ещё тем временем, когда мы с Катей гуляли в парке и строили планы на будущее. Вот они в клубе — её тело прижато к нему. Вот они в машине — она целует его в щёку. Вот он дарит ей огромного мишку — такого же, какого я когда-то выиграл для неё на аттракционах.
Мир сузился до яркого экрана телефона. Звуки казармы — смех, брань, звуки телевизора — ушли в никуда. Остались только они. Двое. И я — лох, который где-то далеко, на полигоне, пишет ей письма в конвертах с армейской символикой.
Я не помню, как оказался на улице. Ночь была ледяной, но я не чувствовал холода. Внутри всё горело. Я стоял, прислонившись к холодной стене казармы, и смотрел на тусклые звёзды, которые мы с ней когда-то считали вместе. Теперь они казались мёртвыми, как и всё, во что я верил.
В кармане зазвонил телефон. Катя. Я смотрел на её имя на экране, на её улыбающуюся аватарку, и меня трясло. Поднял трубку.
— Саш? Ты почему не пишешь? — её голос был сладким, заигрывающим. Таким, каким она говорила, когда что-то скрывала.
Я молчал, сжимая телефон так, что трещал пластик.
— Ты где? — спросил я наконец, и голос мой прозвучал хрипло и страшно.
— Дома, уроки делаю, — она легко и непринуждённо выдала заученную фразу.
И тут во мне что-то сорвалось.
— Перестань врать! — прошипел я так, что она на том конце замолчала. — Я всё видел! Всё! Макса! Его тачку! Твои поцы в клубах! Ты где, блин, дома?! В каком таком доме?!
На той стороне повисла мёртвая тишина. Потом тихий, испуганный вздох.
— Саша... я... — её голос сломался. — Это не то, что ты подумал...
— А что я подумал, Катя? — я говорил уже спокойно, и от этого спокойствия было ещё страшнее. — Что ты в библиотеке с его руками на своей заднице? Что ты «скучаешь» по мне, пока он тебя целует? Что я тут, блин, год жизни отдаю за наш будущий быт, а ты в это время устраиваешь себе настоящий быт с другим?!
Она расплакалась. Но эти слёзы уже ничего не меняли. Они были слезами не раскаяния, а испуга — что её поймали.
— Он просто друг... Мы просто тусуемся... Я была одинока...
— Молчи, — перебил я её. В горле встал ком. — Всё. Просто молчи. Хорошо отдохнула на «паре». Геройски.
Я бросил трубку. Выключил телефон. Развернулся и пошёл назад, в казарму. Ребята что-то кричали мне вслед, но я не слышал. Я лёг на койку, повернулся лицом к стене и закрыл глаза.
Внутри была пустота. Абсолютная, оглушительная. Словно кто-то выжег всё дотла. Не было ни злости, ни ненависти. Только тихий, леденящий душу холод.
На следующий день я написал заявление на перевод в другую часть. Подальше. Где не будет связи. Где не будет этих дурацких писем. Где не будет её.
А вечером я最后写了一个字 на её фотографии, которую хранил под подушкой. Не «прощай», а «спасибо». Спасибо, что убила во мне того наивного мальчишку, который верил в сказки. Теперь его место занял мужчина. С пустотой внутри и стальным стержнем вместо сердца. И этот мужчина знал — его война только началась. Война за самого себя.