Казарма после отбоя гудела тихим, привычным гулом. Я забирался на верхнюю койку, доставал из-под тумбочки заветную жестяную коробку и погружался в мир, пахнущий её духами и домашним уютом. Письма от Кати. Сорок три письма. В каждом — клятвы, тоска, обещания. «Скучаю до слёз», «Жду тебя, как манны небесной», «Вернись, и мы начнём всё с чистого листа». Я заучил их наизусть. Они были моим щитом против армейской грязи, тоски и унижений.
Особенно я ждал письма после её поездки к родителям в другой город. Она писала, что будет скучать без связи, что вернётся и сразу напишет. И вот оно пришло. Толще обычного, пахло каким-то новым, незнакомым парфюмом. Я улыбнулся: решила сделать сюрприз.
Я вскрыл конверт с трепетом. Внутри лежало несколько листов, исписанных её размашистым почерком. Я начал читать, упиваясь каждой строчкой. Она писала о поездке, о родителях, о том, как соскучилась. А потом… потом пошло что-то непонятное.
«Сашенька, у меня для тебя новость. Ты же знаешь, я всегда мечтала о большом и светлом чувстве. И кажется, я его нашла. Это не значит, что я тебя не люблю. Просто эта любовь другая. Более зрелая. И ещё… я жду ребёнка. Это случилось там, на море. Он был так красив и нежен… Я не планировала, но теперь это самое важное в моей жизни. Я надеюсь, ты поймёшь и не будешь ненавидеть меня. Твоя Катя».
Я перечитал эти строки раз, другой, третий. Слово «ребёнок» било по мозгам, как прицельный выстрел. «Он был так красив и нежен…» Воздух выходил из лёгких со свистом. Я сидел на своей койке и не понимал. Как? Как можно в одном письме писать о любви ко мне и сообщать о ребёнке от другого? Как можно было так жестоко, так цинично разбивать всё в щепки?
Я не заметил, как сжал кулаки так, что бумага хрустнула. Фотография, что я держал в другой руке — наша общая, с моря, — выскользнула и упала на пол. Стекло треснуло прямо по её улыбке.
Кто-то тронул меня за плечо.
— Егоров, ты как? — это был мой сосед, Витька. Его лицо выражало беспокойство. — От невесты письмо? Что-то не то?
Я не ответил. Просто молча протянул ему злополучный листок.
Он пробежал глазами, и его собственное выражение лица сменилось на маску ярости и невероятной жалости.
— Да она ведь… — он не договорил, закусив губу. — Сука. Ребёнка… а письма эти… любовные…
Я молчал. Во мне не было злости. Только горькая, унизительная жалость к самому себе. Я верил каждому её слову, каждую строчку хранил как реликвию. А она… она писала их, уже нося под сердцем ребёнка другого мужчины.
— На, выпей, — Витька сунул мне в руку мятую фляжку с чем-то обжигающим. — Протри глаза. Баб они come and go, а служба — вечна.
Я выпил. Жидкость обожгла горло, вышибила слезу. Я закашлялся.
Вечером, когда lights out, я не полез под одеяло с фонариком. Я достал пачку её писем. Все эти сорок три письма с клятвами и обещаниями. Я не стал их рвать. Я аккуратно сложил их в пустую банку из-под тушёнки, нашёл зажигалку и вышел в туалет.
Там, под шипение капающих кранов, я поджёг первый листок. Бумага вспыхнула ярко, высветив на мгновение моё лицо в грязном зеркале. Я смотрел, как огонь пожирает её слова, её ложь, наши иллюзии. Пахло пеплом и горелой бумагой. Пахло окончанием.
Когда догорело последнее письмо, я спустил пепел в унитаз. Всё. Конец.
На следующий день я проснулся другим человеком. Я не стал писать ей гневных ответов. Не стал умолять вернуться. Я взял свой автомат и пошёл на занятия. Стрелял лучше всех. Бежал быстрее всех. Я стал идеальным солдатом. Потому что у идеального солдата нет личной жизни, которая отвлекает. Есть долг.
Через месяц я получил от неё ещё одно письмо. Короткое, путаное: «Я ошиблась. Он оказался козлом. Сказал, что не готов к ребёнку. Прости меня. Давай начнём всё сначала. Ты же будешь любить моего ребёнка как своего?»
Я не стал его читать до конца. Просто вернул обратно с пометкой «адресат выбыл».
Я вернулся домой. Не к ней. К себе. И начал новую жизнь. Без её писем. Без её лжи. Без её ребёнка, которого я должен был бы полюбить «как своего».
Она пыталась найти меня через полгода. Приходила, плакала, умоляла. Говорила, что я — её единственная надежда. Я смотрел на неё — на её уже округлившийся живот — и не чувствовал ничего. Ни злости, ни жалости. Пустоту.
— Ты выбрала свой путь, — сказал я ей. — Иди по нему. Без меня.
Я закрыл дверь. И впервые за долгое время вздохнул полной грудью. Воздух был горьким, но чистым. Таким, каким должен быть воздух после пожара. Он выжигает всё дотла, но даёт начало чему-то новому.
Иногда самые жестокие уроки любви преподают те, кто клянётся в вечной верности. И я благодарен ей за этот урок. Он стоил сорока трёх писем. И одного нерождённого ребёнка, который стал ценой моего прозрения.