— Маша, ты вообще меня слышишь? Смотришь в окно, как дурочка! Я сказал, что костюм нужно отдать в химчистку к четвергу! Четверг, ясно? Или у тебя в голове опять эти дурацкие цветочки, а не дела? — голос Дмитрия резанул слух, как ржавая пила.
Я вздрогнула, оторвавшись от наблюдения за воробьями, купающимися в первой весенней луже. В руках я автоматически сжимала тряпку для пыли.
— Да, Димочка, я слышу. К четвергу. Обязательно.
— То-то же. И ужин чтобы был посытнее. Я с клиентом встречаться буду, сил нужны будут, а не твоя травка кроличья.
Он бросил на стол связку ключей, громко звякнув той самой, от «Мерседеса». Его нового, блестящего, дорогого. Его «игрушки», которая была важнее всего. Важнее меня.
Я молча кивнула, глотая комок обиды. Пять лет замужества. Пять лет, за которые мой уверенный в себе Димка, в которого я когда-то влюбилась без памяти, превратился в этого — самовлюбленного, грубого деспота в костюме от-кутюр. А я из веселой Маши-заводилы, лучшего флориста города, — в его тень. В услужливую, вечно виноватую Золушку, которая только и делает, что моет, чистит и боится лишний раз слово сказать.
А ведь все начиналось как в сказке. Он — перспективный менеджер, я — художник по цветам. Мы встретились на свадьбе его коллеги, для которой я делала оформление. Он сказал, что мои букеты — это искусство, а мои глаза — ярче самых редких орхидей. Он носил меня на руках, буквально. Помогал мне открыть мою маленькую студию, давал советы по ценам, восхищался моим вкусом.
А потом… потом студия как-то незаметно стала «несерьезным баловством». Мол, зачем жене трудиться, когда муж отлично зарабатывает? Сначала я радовалась: вот оно, женское счастье! Сидеть в уютной квартире, заниматься домом, ждать мужа с работы. Но очень быстро оказалось, что «заниматься домом» — это значит выполнять бесконечный список его требований. Идеальная чистка обуви. Идеально отутюженные рубашки. Идеально посоленный борщ.
Я боролась с собой. Говорила: «Дима, я скучаю по работе, по своим цветам». Он отмахивался: «Что за детский сад? У тебя есть все! Сидишь дома, как кошечка, не жизнь, а малина!». Постепенно я и сама начала в это верить. Или делала вид, что верю. А тем временем мои краски тускнели. Из яркой палитры моя жизнь превратилась в однообразный серо-бежевый интерьер нашей дорогой, но такой бездушной квартиры.
В тот день я должна была поехать к маме помочь с дачей. Собралась, вышла, а на повороте вспомнила, что забыла баночку с маминым любимым вареньем. Вернулась.
И застыла на пороге. В прихожей, рядом с его сияющими туфлями, стояли чужие, на высоченных каблуках, красные лодочки. А из гостиной доносился его смех — тот самый, открытый и радостный, который я не слышала от него уже годами. И тихий, женский голос.
У меня подкосились ноги. Сердце заколотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Я не помню, как подкралась к полуоткрытой двери.
— …и правда, дурачка твоя Машенька, — говорил тот самый женский голос, сладкий и ядовитый, как сироп. — Сидит тут, как мышь под веником, пока такой мужчина пропадает без должного внимания.
— А что с нее взять? — снисходительно фыркнул мой мужчина. — Домохозяйка. Ее мир — это кухня да пылесос. Она и не догадывается, что такое настоящая страсть. Не то, что ты, Людок.
У меня потемнело в глазах. Людка. Людмила. Его новая помощница. О которой он так часто стал «задерживаться на работе».
Я не стала врываться. Не стала кричать. Какая-то ледяная волна накрыла меня с головой. Я развернулась, на цыпочках вышла из квартиры и спустилась вниз. Села на лавочку у подъезда и смотрела, как тает та самая лужа, которая еще час назад казалась мне символом весны. А теперь мир снова стал серым и холодным.
Слез не было. Была только пустота. А потом пустоту сменила ярость. Тихая, холодная, всесокрушающая. «Дурочка». «Мышь под веником». «Не догадывается». Эти слова звенели в висках, как наждак.
Они вышли вместе. Он галантно подал ей руку, та засмеялась, запрокинув голову. Они сели в его идеальный «Мерседес» и уехали.
Я поднялась в квартиру. Она вся еще пахла ее духами — тяжелыми, удушающими. Я прошла в спальню. Скомканные простыни. Следы от губной помады на его белой подушке. На моей подушке.
И тут во мне что-то сорвалось. Я не стала рыдать и рвать на себе волосы. Нет. Я увидела в зеркале свое отражение — испуганное, затравленное, с потухшими глазами. И мне стало за себя противно.
«Нет, — сказала я сама себе. — Так не пойдет. Хватит быть тряпкой».
И у меня родился план. Безумный. Бредовый. Идеальный.
Я дождалась ночи. Дмитрий вернулся один, довольный и помятый. Наскоро поужинал, покритиковал котлеты (я их специально пересолила) и завалился спать, храпя как трактор.
А я дождалась, когда он уснет мертвецки. Взяла его ключи от машины. И спустилась в гараж.
Сердце бешено колотилось. Я открыла гараж, завела его сокровище. И повела его, черного и злого, к нашему дому. Остановилась прямо под нашими окнами.
Потом я вернулась в квартиру. Прошла в санузел. Мой взгляд упал на тяжелый, фарфоровый сливной бачок нашего раритетного унитаза — еще моей бабушкиной мечты, который Дмитрий безуспешно пытался заменить на какую-то навороченную электронную штуку.
«Идеально», — подумала я.
Схватив тяжеленный монолит в охапку, с трудом отключив воду, я потащила свою ношу к лифту. Соседи бы точно меня не поняли. Но было уже не до них.
Измученная, запыхавшаяся, я выкатила бачок на улицу. Ночь была тихой и безлюдной. Я открыла люк бензобака его «Мерседеса». И с глухим, удовлетворенным стуком, водрузила туда свое орудие возмездия. Белый, дорогой фарфор идеально вписался в горлышко бака. Он торчал оттуда, как памятник мужскому идиотизму и моему пробудившемуся гневу.
Я села в машину, завела ее и уехала обратно в гараж. А потом, как ни в чем не бывало, вернулась в постель.
Утром начался ад. Его крик разбудил меня раньше будильника.
— МАШКА!!! ГДЕ МАШИНА?! ЧТО ЭТО?! — он орал так, что, казалось, стекла треснут.
Я сладко потянулась и неспешно вышла на балкон. Он стоял на парковке, в одном халате на голое тело, и тыкал пальцем в горлышко бензобака своего «Мерседеса», из которого торчал тот самый бачок. Собиралась первая очередь зевак.
— Доброе утро, дорогой! — крикнула я ему сверху, сладко улыбаясь. — Что-то случилось?
— Это ты сделала?! Это твоих рук дело, дура?! — он был багровый от ярости.
— Я? — сделала я наивные глаза. — С чего ты взял? Может это твоя Людмила тебе такой сюрприз приготовила? Чтобы ты не забывал, откуда берется вода и куда уходят… твои деньги.
Он остолбенел. Его лицо из багрового стало бледным, потом зеленым. Он понял, что я все знаю. Все. И его хамство, и его измены, и его презрение.
— Ты… ты… — он не мог вымолвить слова.
— Я? Я всего лишь вернула тебе твой «вклад» в наш быт, дорогой! — уже без улыбки сказала я. — Ты же так любишь повторять: «Женское дело — у плиты да у унитаза». Вот я и решила, что твоя новая «игрушка» должна быть ближе к твоим истинным ценностям. Наслаждайся.
Он что-то еще кричал, пытался дергать этот бачок, но он сидел намертво. Соседи смеялись, снимали на телефоны. Его репутация успешного и крутого бизнесмена трещала по швам вместе с гордыней.
В тот же день я собрала свои вещи. Несколько коробок. Большую часть я оставила ему — всю эту дорогую, бездушную мишуру. Я взяла только свои кисти, краски и самое необходимое.
Он потом пытался звонить. То угрожал, то умолял. Говорил, что я сошла с ума, что испортила ему машину и репутацию. Но в его голосе уже не было прежней власти. Была лишь злоба и растерянность.
А я к тому времени уже сняла небольшую мастерскую. Снова пахла краской, землей и живыми цветами. Ко мне возвращались клиенты. И ко мне возвращалась я сама.
Эта история облетела весь наш город. Подружки до сих пор хохочут, вспоминая «тот самый бачок в мерседесе». А я иногда сама улыбаюсь. Не злорадства ради. А потому что именно в тот момент, когда я тащила эту дурацкую тяжеленную штуку, я наконец-то поняла простую истину.