Леонид отступил на шаг, задевая локтем палитру. Коричневая жижа скипидара и охры расплылась по полу, но он даже не заметил. Его взгляд был прикован к Нему.
«Безмолвный Хор». Так он решил назвать свое творение. Это была не скульптура в привычном смысле, а скорее инсталляция, рожденная на стыке кошмара и озарения. Из центральной массы, напоминающей то ли переплетенные тела, то ли корневую систему, выходили деформированные конечности, склоненные головы, спины, изогнутые в немом крике. Материал он подбирал с особой тщательностью: старый воск для тел, дающий мутную, живую фактуру; обрывки нотных листов и газет, утопленные в этой массе, кусочки зеркал вместо глаз. Он работал над этим три месяца в душной мансарде, почти не выходя и почти не спя. И вот оно было готово.
Он упал на потертый диван и провалился в тяжелый сон.
Его разбудил тихий, влажный звук. Как будто кто-то отлепил мокрую тряпку от стены. Леонид открыл глаза. В мастерской царил полумрак, предрассветный сизый свет едва пробивался сквозь пыльные окна. Он посмотрел на «Хор».
Что-то было не так.
Он поднялся, медленно приближаясь. Да, так и есть. Одна из рук, та, что была вытянута вверх, теперь свисала вниз, ее восковые пальцы касались пола. Леонид ощутил холодок под лопатками. Он точно помнил, что зафиксировал ее проволокой. Возможно, воск подтаял за ночь? Он потрогал материал — он был холодным и твердым.
«Показалось, — убеждал он себя. — От усталости. ».
Но на следующий день он обнаружил, что на месте одного из газетных фрагментов, вклеенных в торс, теперь был чистый лист бумаги. А на нем — угловатым и злым почерком— было выведено одно слово: «Смотри».
Страх сменился странным, болезненным любопытством. Он стал подолгу сидеть напротив «Хора», вглядываясь в его черты. Иногда ему мерещилось, что грудь центральной фигуры ритмично вздымается. Иногда один из зеркальных глаз следил за его перемещением по мастерской. А однажды ночью, когда он осмелился подойти совсем близко, он услышал это.
Тихий, едва различимый шепот. Не один голос, а множество, сплетающихся в единый поток, похожий на помехи далекого радио. Он не мог разобрать слов, но интонация была ядовитой, насмешливой.
Искусство, его искусство, дышало и смотрело на него.
Перелом наступил вечером. Леонид решил, что сходит с ума, и его единственным спасением будет уничтожить творение. С тяжелым молотком в дрожащей руке он подошел к «Безмолвному Хору». Его взгляд упал на одну из меньших фигур — слепок юной девушки с лицом, скрытым волосами.
И она подняла голову.
Волосы медленно откинулись, открывая не лицо, а лишь гладкую, восковую маску без черт. Из этой пустоты на него уставилось ничто. Затем ее рука, худая и длинная, отделилась от общего массива с тихим хрустом. Она двинулась к нему по воздуху, не спеша, словно пробуя себя.
Леонид замер, парализованный ужасом. Это было не безумие. Это было реальнее всего, что он знал.
Холодные восковые пальцы коснулись его щеки. Прикосновение было нежным, почти ласковым, но в нем не было ничего человеческого. Это было изучение. Оценка материала. Шепот стал громче, и теперь в нем можно было разобрать отрывки фраз: «…мы твои мысли…», «…ты дал нам форму…», «…теперь наша очередь…»
Он отшатнулся с криком и выронил молоток. Фигура замерла, ее рука медленно вернулась на место. Безликая маска снова склонилась, волосы упали, закрывая пустоту. Казалось, ничего и не происходило. Но связь была установлена. Правила игры изменились.
Теперь «Хор» проявлял себя постоянно. Леонид просыпался и находил свои кисти аккуратно сложенными в форме ритуального круга. Краски на палитре сами собой смешивались в мутные, грязные тона. По ночам шепот становился навязчивым, он слышал его даже за дверью спальни, даже под подушкой. Это были его собственные мысли, его страхи и сомнения, озвученные чужими, чуждыми голосами.
Он перестал спать, есть, почти не выходил. Он сидел в углу и смотрел, как его творение живет своей жизнью. Фигуры начинали менять позы, поворачиваться друг к другу, словно ведя немую беседу. Мастерская больше не принадлежала ему. Она стала их храмом.
В одну из таких ночей он понял, что они ждут. Ждут своего часа.
Собрав последние силы, он попытался вынести и спасти хоть что-то из эскизов. Его рука потянулась к наброску на мольберте— ранней, еще безобидной версии «Хора».
Из массы скульптуры резко выбросилась темная, липкая щупальцевидная конечность. Она не была слеплена ни из одного известного ему материала. Она двигалась слишком плавно, слишком органично. Она обвила его запястье ледяной петлей. Боль была не физической, а внутренней, как будто вымораживали саму душу.
Шепот прорвался в его сознание, ясный и неоспоримый: — Мы не позволим. Ты — наше вместилище. Ты — наша связь. Ты останешься.
Петля сжалась сильнее, и Леонид почувствовал, как его тянет внутрь, к холодному телу «Хора». Он попытался вырваться, но его воля была сломлена. Он увидел, как его собственная рука, та, что была свободна, начала медленно подниматься, повинуясь не его приказу, а чужой воле. Пальцы сомкнулись вокруг угля, лежащего на столе.
Он, крича внутри самого себя, но не издавая ни звука, наблюдал, как его рука подводит к чистому листу бумаги и начинает выводить линии. Новые линии. Совершенные и ужасающие. Это был новый проект. Более масштабный. Более... требовательный.
....Леонид перестал сопротивляться. Он стоял в углу своей мастерской, ставшей его склепом, и смотрел, как его собственная рука, одержимая его же творением, творит новую реальность. Холодные восковые руки «Безмолвного Хора» лежали на его плечах, будто направляя каждый штрих. Шепот теперь звучал внутри его черепа, это был уже не просто шепот, а гулкий, многоголосый хор, диктующий ему будущее.
Но это будущее оказалось куда страшнее, чем он мог представить. Его рука закончила эскиз. Это был точный, детализированный автопортрет. Он сам, Леонид, стоял на постаменте в центре зала, его лицо было застывшей маской ужаса и экстаза, а его тело, его плоть и кости, были искусно переплетены с восковыми конечностями «Хора», становясь его новой, центральной фигурой. Это был проект по его собственному переформатированию.
Его собственное, полное немого ужаса лицо было теперь главным и самым выразительным элементом «Безмолвного Хора». Его искусство завершилось. Оно достигло абсолютной, жуткой гармонии, вобрав в себя своего создателя. Из горла вырвался последний, беззвучный выдох, который слился с победным, наконец-то обретшим полную силу шепотом хора:
— Мы… завершены…