Вся эта непонятная история приключилась с моим старшим братом, когда ему было неполных двадцать три года, а на дворе стоял две тысячи восьмой год. Поэтому дальнейшее повествование я буду вести от его имени, так удобнее.
Зима в тот год выдалась на редкость мягкая и тёплая. Снег если и выпадал, то сразу же превращался в слякоть и грязь. По утрам землю окутывали густые, молочные туманы, которые могли не рассеиваться до самого вечера. Заморозков почти не было, и от этого постоянно ощущалась какая-то неправильность, будто природа сбилась с ритма.
На выходные я решил рвануть на дачу, в небольшую деревушку под названием Устье. Место было тихое и глухое, состоявшее из пятидесяти, в лучшем случае, жилых домов, и ещё пяти, которые давно стояли заброшенные, с провалившимися крышами и пустыми глазницами окон. Ехать туда в такую погоду имело смысл только по одной причине: там уже тусовались мои закадычные друзья, а по совместительству бывшие одноклассники, Славик и Вадим.
Я приехал ближе к вечеру. Они встретили меня на пороге своего домика, уже весёлые и слегка поддаттые. В доме пахло печным теплом и жареной картошкой.
— Ну наконец-то! — Славик хлопнул меня по плечу. — А мы уж думали, ты опять отсиживаешься в городе. —Да чё я, одного меня тут было скучно, — ответил я, скидывая мокрую куртку. —Зато завтра не заскучаешь, — в разговор вступил Вадим, с хитрым прищуром. — Идём на озеро. Говорят, щука пошла.
Рыбаком заядлым я не был, да и не очень-то любил это дело — часами сидеть на холоде, уставившись в поплавок. Но Вадик был тем ещё уговорщиком. Он мог убедить кого угодно и на что угодно, с таким заразительным энтузиазмом, что отказаться было просто невозможно.
— Ладно, ладно, — сдался я. — Только ненадолго. —На столько, на сколько клюёт! — рассмеялся Вадим.
Вечер мы провели за разговорами, вспоминая школу и строя планы на будущее. За окном сгущались зимние сумерки, быстро поглощая увязшую в грязи деревню.
Утро встретило нас плотной, белой пеленой. Туман был таким густым, что с порога было не разглядеть даже калитки. Воздух был влажным и холодным.
— Ну и денёк, — проворчал я, собирая удочки. —Зато рыбачить будет отлично, — невозмутимо заметил Вадим, наливая в термос крутой кипяток. — Рыба туман любит. Или не любит… Короче, клюёт!
Славик, вечно куда-то спешащий, уже ждал нас у калитки, подпрыгивая на месте, чтобы согреться.
— Вы чего как черепахи? Давайте уже, прохлаждаться тут!
Мы двинулись в путь. Дорога к озеру была нам знакома, но в такую погоду она преобразилась до неузнаваемости. Видимость была всего несколько метров. Крайние дома деревни растворились в белой мгле, и вскоре мы шли, ориентируясь лишь на утоптанную колею под ногами. Звуки были приглушёнными, мир словно закутали в вату. Слышалось только наше тяжёлое дыхание и хлюпание сапог по мокрой земле.
Мы с Вадимом шли чуть позади, обсуждая последние новости. Славик, не в силах идти в нашем темпе, то и дело ускорялся и пропадал в тумане впереди, потом снова появлялся, поджидая нас.
— Эй, улитки! Не задерживайтесь! — донёсся его голос из белого марева, и мы с Вадимом усмехнулись.
Мы прошли так ещё с сотню метров, углубившись в разговор о новой работе Вадика. Когда я закончил свою реплику, в ответ повисла тишина. Не было слышно ни торопливых шагов Славика, ни его нетерпеливых возгласов.
Я обернулся к Вадиму. —Где Славка? Вадим пожал плечами. —Впереди, наверное. Обогнал, пока мы тут болтали.
Мы продолжили идти, но уже в молчании, вслушиваясь в туман. Славка не появлялся. —Слав! — крикнул я. Туман поглотил мой крик,не ответив эхом. —Славик! Ау! — уже громче крикнул Вадим.
Тишина. Густая, звенящая, неестественная. Мы переглянулись. На лицах у обоих появилось лёгкое недоумение, но пока ещё не тревога.
— Наверное, совсем вперёд ушёл, — предположил Вадим, но в его голосе уже слышалась неуверенность. — Решил место получше занять. Знаешь же его, не может сидеть на месте.
Мы ускорили шаг, время от времени покрикивая имя друга. Но туман был глух, и на наш зов никто не откликался.
Мы шли еще несколько минут, но Славик не появлялся. Тревога, поначалу легкая и почти неосознанная, начала сжимать горло холодными пальцами. Туман не рассеивался, он был все таким же густым и непроницаемым, заточая нас в маленьком, влажном мире.
— Так, стоп, — наконец сказал Вадим, останавливаясь. — Это уже не смешно. Где он мог запропаститься? С дороги не свернешь, кругом кусты да промоины.
— Может, споткнулся о что-то? — предположил я, не веря в это сам. — Сидит, ногу отхаживает.
— Тогда должен был отозваться. Слав! Эй, Славик! — снова закричал Вадим, и в его голосе впервые прозвучал не просто вопрос, а настоящий, неподдельный страх.
Мы замолчали, вглядываясь в молочно-белую пелену. Тишина была абсолютной. Не было слышно ни птиц, ни ветра, только наше собственное учащенное дыхание. Казалось, весь мир замер в ожидании.
— Ладно, — решил Вадим, стараясь говорить собранно. — Идем дальше к озеру. Он же шел туда. Если он впереди, то уже там. Логично?
— Логично, — кивнул я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.
Мы зашагали быстрее, почти бегом, постоянно озираясь и крича имя друга. Дорога казалась бесконечной. С каждой минутой надежда таяла, а неприятное предчувствие росло. Наконец, сквозь туман начали проступать знакомые очертания: темная полоса воды, окаймленная тростником, и наш старый, скрипучий мостик.
— Слава! — наш крик сорвался с губ одновременно.
Никакого ответа. Озеро лежало неподвижное, черное, затянутое легкой дымкой испарений. Никого.
— Значит, не дошел, — тихо произнес Вадим, и его слова повисли в воздухе тяжелым грузом.
Мы осмотрели наше привычное место у коряги — пусто. Прошлись вдоль берега — ни души.
— Может, нашел другое место? — снова, уже совсем без веры, предложил Вадим. — Благо, рюкзак с едой и термосом у нас. Появится, когда проголодается.
Решение пришло само собой — остаться и ждать. Мы размотали удочки почти на автомате, забросили их в воду, но мысли были совсем не о рыбе. Мы молчали, уставившись на поплавки, но вглядывались не в них, а в туман, ожидая, что вот-вот из его толщи выйдет знакомый силуэт и Славик будет смеяться над нашей перепуганной физиономией.
Но время шло. Час, второй, третий. Туман наконец начал медленно подниматься, клубясь и рассеиваясь, открывая унылый зимний пейзаж. Стало видно дальше, но это не принесло облегчения — Славика не было видно ни на воде, ни на берегу.
Рыба не клевала. Мы не говорили ни слова. Давление тишины и неизвестности становилось невыносимым.
— Все, — резко поднялся Вадим, сматывая удочку. — Хватит. Что-то не так. Пошли назад. Будем искать.
Мы собрали свои вещи молча, движения наши были резкими, порывистыми. Обратная дорога теперь казалась короче, но от этого лишь усиливалась тревога. Мы шли, не отрывая глаз от земли, вглядываясь в каждую кочку, в каждый куст.
Именно поэтому я заметил. Неподалеку от колеи, в стороне, зияла неглубокая промоина, которую размыло талой водой. И на дне ее лежало что-то темное.
— Вадик, смотри, — тронул я его за рукав.
Мы подошли ближе. Сердце упало. На дне ямы, в грязи, лежал рюкзак Славика. А рядом — его удочка, переломанная пополам.
— Что за черт?.. — прошептал Вадим, спрыгивая в яму.
Он поднял рюкзак. Он был мокрый, испачканный в глине. И тогда я увидел. На светлом ремне рюкзака, на боку, темнело неровное пятно. А на валуне, торчавшем из грязи рядом, были видны ржавые, запекшиеся брызги.
Я молча указал на них пальцем. Вадим посмотрел, и лицо его побелело.
— Это... что? — он обвел взглядом яму, слишком маленькую и неглубокую для того, чтобы здесь могло что-то случиться. — Кровь? Откуда? Он что, упал? Но где он тогда?
Мы закричали его имя снова, отчаянно, до хрипоты, оббегая окрестности. Но в ответ была лишь гнетущая тишина проснувшегося леса.
Тревога, копившаяся все эти часы, наконец переродилась в чистый, леденящий ужас. Мы поняли одно: Славика здесь нет. А его рюкзак, удочка и кровь на камне говорили о том, что случилось что-то очень и очень плохое.
Не сговариваясь, мы сорвались с места и побежали обратно к деревне, к людям, сжимая в руках окровавленную улику и понимая, что только сейчас все по-настоящему начинается.
Мы бежали назад по той же колее, задыхаясь, спотыкаясь о кочки, которые на обратном пути казались злонамеренно подставленными. Рюкзак Славика, болтавшийся у меня на плече, отдавал сыростью и каким-то чужим, тревожным запахом. Каждое пятно грязы на нем теперь казалось подозрительным, каждое потёртое место — следом борьбы.
Деревня, наконец, показалась из тумана, но теперь её виды не вызывали никакого умиротворения. Домики смотрелись угрюмо и отстранённо.
— Домой! Быстрее! — крикнул Вадим, и мы припустили к его даче.
Мы ворвались внутрь, запыхавшиеся, с выпученными глазами. —Его нет? — выдохнул я, хотя ответ был и так очевиден. —Нет, — Вадим уже оббежал комнаты. — Мать в городе, мы одни.
Он схватился за голову. —Так. Так. Надо думать. Может, он вернулся другим путём? Может, ему стало плохо, и он пошёл к кому-то из местных?
Мы выскочили на улицу и начали стучаться в дома соседей. Первой открыла дверь тётя Люда, пожилая женщина с суровым лицом, прожившая в Устье всю жизнь. —Ребята, чего шумите? — спросила она, вытирая руки о фартук.
— Славика не видели? Нашего друга? — слова вылетали у меня пулемётной очередью. — Мы с утра на рыбалку пошли, он пропал!
Тётя Люда нахмурилась. —С утра? Нет, ребята, не видела. В такую-то погоду все сидят по домам. Вы к Фёдору Ивановичу сходите, он у окна вечно торчит, всё видит.
Мы помчались к дому деда Фёдора, соседа Вадима. Старик действительно сидел у окна, курил самокрутку и смотрел на улицу. Увидев наши перекошенные лица, он приоткрыл форточку.
— Чего, пацаны? Бежите, будто черти вас несут. —Дед Фёдор, Славку вы не видели? — перебил его Вадим. — Он в тумане пропал!
Дед Фёдор затянулся, выпустил струйку дыма. —Утром видел. Он это ваш, кудрявый? Мимо окна пробежал, в сторону озера. Больше нет. А что случилось-то?
— Мы нашли его рюкзак в яме, — я поднял окровавленную вещь. — И кровь там же.
Лицо старика стало серьёзным. Он отодвинулся от окна. —Кровь, говоришь? Этого добра тут хватает... — он многозначительно посмотрел куда-то в сторону, за наши спины. — Не нравится мне это.
— Что не нравится-то? — не выдержал я.
Но дед Фёдор уже захлопнул форточку, сделав вид, что разговор окончен. Его внезапная скрытность ударила по нервам больнее, чем прямая угроза.
Мы обошли ещё несколько домов. Ответ был один — никто не видел. Тревога перерастала в панику. Мы уже не просили, а требовали помощи. Наш страх оказался заразительным. Вскоре вокруг нас собралось несколько местных мужиков — здоровых, крепких, с серьёзными лицами. Новость о пропаже человека и найденной крови облетела деревню мгновенно.
— Так, пацаны, не метаться, — взял инициативу в свои руки Николай, дядька Вадима, приехавший на выходные. — Разделимся на группы, прочешем всё от ямы до деревни. С фонарями, палками, всё внимательно смотреть.
Мы с Вадимом, дрожа от напряжения, пошли с одной из групп. Мы снова прошли по роковой колее, теперь уже с людьми, тщательно прощупывая взглядом каждый куст, каждую ложбинку. Кричали до хрипоты. Но лес и поля молчали в ответ, словно поглотив нашего друга без следа.
Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в грязно-розовые тона, когда мы вернулись к деревне ни с чем. Отчаяние начало глухо подступать к горлу. Все варианты были исчерпаны.
И тут из другой группы, которая обыскивала противоположный конец деревни, подбежал молодой парень. —Ребята! Кажется, слышали!
Мы все встрепенулись. —Где? Что? —У Марфы, в старой избе... Стоны какие-то, — парень был бледен. — Или вой... Страшно было подходить близко.
По толпе пробежал нервный шорох. Я посмотрел на Вадима — его лицо вытянулось. —У Марфы? — переспросил он. — Да вы что? Это же на отшибе, и дом тот давно...
— А что за Марфа? — спросил я, ничего не понимая.
Николай мрачно смотрел в сторону одинокого темного силуэта заброшенного дома на краю деревни. —Хозяйка там раньше жила. Лет тридцать как померла. А дом с тех пор... нехороший.
— Как это «нехороший»? — настаивал я.
— Да всякое рассказывают, — не глядя на меня, ответил один из мужиков. — То свист, то смех оттуда. Бред, конечно, но... народ обходит.
— Дед Фёдор вон недавно клялся, что видел её, покойницу-то, в окне со свечой, — добавил кто-то ещё.
Все замолчали. Предложение искать там, в этом «нехорошем» месте, повисло в воздухе тяжёлым и нежеланным грузом. Но другого варианта не было. Совсем.
— Ну что, — тяжело вздохнул Николай. — Проверить надо. Идём. Все вместе.
Мы двинулись к покосившейся избе на отшибе. Она стояла особняком, темнея выщербленными брёвнами на фоне багровеющего неба. Казалось, даже воздух вокруг неё был холоднее и гуще. Шли мы молча, сжав в руках фонари и палки, с одной мыслью: лишь бы его там не было. Лишь бы это оказалась чья-то шутка или игра ветра.
Но когда мы приблизились, сомнения рассеялись. Из-за заколоченных ставень и щелей в досках отчётливо доносился приглушённый, прерывистый стон. И ещё что-то... тихое, монотонное бормотание.
Сердце у меня упало куда-то в пятки. Я узнал этот голос.
Мы замерли у покосившегося крыльца, словно перед невидимым барьером. Стоны из-за стен дома стали отчетливее, и теперь в них можно было различить хриплые, прерывистые слова. Я не дышал, вслушиваясь, и сердце мое бешено заколотилось. Голос был знакомым до боли.
— Сгинь... Сгинь... Сгинь... Марфа... Марфа... Сгинь...
Это был голос Славика, но искаженный до неузнаваемости — низкий, хриплый, полный какого-то животного ужаса.
Николай, самый старший и решительный из нас, первым пришел в себя. Он тяжело ступил на скрипящую ступеньку и толкнул дверь плечом. Замок, давно сгнивший, с треском поддался. Дверь распахнулась, впуская нас в кромешную тьму, пахнущую пылью, прелью и чем-то еще — сладковатым и затхлым, как в склепе.
Лучи наших фонарей, дрожа, прорезали мрак. Они выхватывали из темноты пустые бутылки, груды хлама, обвалившуюся печь и толстый слой пыли на всем. Свет прыгал по стенам, и тени оживали, пугая самих себя.
— Слава? — крикнул я, и голос мой сорвался на шепот. — Слав, это мы!
Бормотание в углу прекратилось. Лучи фонарей дружно метнулись туда, и я его увидел.
Он сидел на корточках в самом дальнем углу комнаты, спиной к нам, прижавшись лбом к гнилой бревенчатой стене. Он покачивался из стороны в сторону, и это ритмичное движение было жутким и неестественным. Его куртка была в грязи, одна штанина порвана.
— Славик! — радостно, почти истерично крикнул Вадим, и мы бросились к нему.
Радость была такой сильной, что на мгновение затмила все странности. Мы были готовы обнять его, отругать, смеяться и плакать одновременно. Но, не добежав пары шагов, мы замерли.
Славик не обернулся. Он не отреагировал на наши голоса, на топот наших ног по скрипучим доскам. Он продолжал мерно раскачиваться, словно не слыша нас, словно находясь в каком-то ином измерении.
— Сгинь... Марфа... — снова прошептал он, и по моей спине побежали ледяные мурашки.
— Слав, брат, это мы! Ты чего? — Вадим осторожно приблизился и тронул его за плечо.
Только тогда Славик резко обернулся.
Я едва сдержал крик. Его лицо было бледным, как мел, все в грязных разводах. Но самое страшное были глаза. Они были широко открыты, зрачки расширены до предела, в них не было ни капли осознанности, только чистейший, первобытный ужас. Он смотрел на нас, но не видел. Он видел что-то другое, что-то, что стояло здесь, в этой комнате, невидимое для нас.
— Сгинь! — прохрипел он уже нам, отшатнувшись от прикосновения Вадима и снова начав креститься дрожащей рукой. — Все сгиньте!
— Да мы же свои, дурак! — почти зарыдал Вадим. — Что с тобой?
В этот момент луч моего фонаря скользнул ниже, и я наконец разглядел его ногу. Она была вывернута под неестественным, невозможным углом. Из-под спутанных волос на виске медленно, маленькой густой струйкой сочилась и засыхала кровь.
— Господи, да он же весь в крови! И нога... — ахнул кто-то из мужиков сзади.
Это вернуло нам способность действовать. Шок сменился ясностью — он был тяжело ранен, он в шоке, он не в себе.
— Осторожно, его надо поднять! — скомандовал Николай. — Берись за плечи, я за ноги... Только аккуратно, нога сломана!
Мы с Вадимом осторожно взяли Славика под руки. Он сопротивлялся слабо, бессмысленно, бормоча те же слова, уставившись в пустоту. Его тело было напряжено и холодно. Когда мы приподняли его, он слабо застонал от боли, и это был первый живой, человеческий звук, который он издал.
Неся его к выходу, я в последний раз окинул комнату лучом фонаря. Пыль кружилась в лучах света, тени прятались по углам. И тут мой взгляд упал на подоконник. Слой пыли на нем был идеально ровным, кроме одного места. Там лежала небольшая лужица застывшего воска, а от нее тянулась цепочка мелких, едва заметных капель, будто кто-то недавно прошелся здесь со свечой.
Я резко отвернулся и вышел на холодный воздух, который показался на удивление свежим и чистым. Мы несли Славика домой, а в ушах у меня все еще стояло его бормотание.
«Марфа...»
Имя умершей тридцать лет назад женщины, которое он не мог знать. Оно висело в зимнем воздухе тяжелым, неразрешимым вопросом. Мы нашли его. Но чувство облегчения не приходило. Его сменила новая, куда более глубокая и тёмная тревога.
Дорога обратно в теплый, освещенный дом показалась бесконечной. Мы несли Славика на руках, и его беспомощное тело, холодное и застывшее, казалось невыносимо тяжелым. Он не бормотал больше, впав в полузабытье, лишь изредка тихо стонал, и каждый его стон отзывался в нас острой болью.
В доме началась суета. Кто-то побежал за деревенским фельдшером, кто-то растопил печь погорячее, кто-то кипятил воду. Пока ждали медика, мы с Вадимом осторожно уложили Славу на диван, подложив под сломанную ногу свернутое одеяло. При свете лампы его injuries выглядели еще страшнее. Лицо было испачкано землей и запекшейся кровью, губы потрескались, а взгляд, прежде ясный и насмешливый, теперь был пустым и устремленным в одну точку на потолке.
Пришел фельдшер, немолодой, видавший виды мужчина. Он осмотрел Славика, промыл рану на голове, наложил повязку и, скрипя зубами, с большим трудом наложил шину на сломанную ногу.
— Сотрясение мозга, ясное дело, — бормотал он себе под нос, завязывая бинты. — И нога... Перелом со смещением. Как он с такой ногой-то... — Он покачал головой, не договорив, но мы поняли его недоумение.
— Его надо в больницу, ребята. Срочно. Машина есть?
— Я отвезу, — тут же вызвался Николай. — На своей "ниве". Сейчас загоню.
Пока готовились к отъезду, я сидел на краешке дивана и смотрел на Славика. Он пришел в себя ненадолго, его глаза обрели осознанность, но в них был лишь испуг и полное непонимание происходящего.
— Где я? — прошептал он, с трудом двигая языком. —Дома, все хорошо, — я взял его за холодную руку. — С тобой... accident. Мы тебя нашли. —Нашли? — он попытался повернуть голову и застонал от боли. — Голова... все болит...
Он замолчал, закрыл глаза, и мне показалось, что он снова отключается. Но через минуту он снова заговорил, тихо, с трудом подбирая слова.
— Туман... такой густой... И яма... — он поморщился, пытаясь вспомнить. — А потом... визг. И смех... такой мерзкий, холодный пот сразу прошиб... И он... со всех сторон.
Он замолчал, сглотнув. Дышал тяжело и прерывисто. —Потом... увидел... — его голос стал совсем тихим, и я наклонился к нему. — Бабку... Седую. Улыбалась... так... ехидно. И родинка... огромная, на пол-лица. Манила меня... пальцем...
Он снова погрузился в забытье, исчерпав последние силы. Я сидел, окаменев, и в ушах у меня звенело. Родинка. На пол-лица.
В памяти всплыл разговор с дедом Фёдором у окна, его испуганные глаза и нежелание говорить. Вспомнились обрывки фраз местных о Марфе. И тогда я понял. Понял, кого он мог увидеть.
Я ничего не сказал ему. Не хотел пугать еще больше. Ему и так, бедняге, досталось сполна.
В больницу его повезли Николай с Вадимом. Я остался один в тихом доме. Тревога постепенно отступала, уступая место глухой, тяжелой усталости и целому рою неразрешимых вопросов.
Как он получил такие травмы, упав в неглубокую яму? Загадка. Как он смог с сломанной ногой и сотрясением мозга проползти незамеченным пять километров через всю деревню до самого дома Марфы?Фантастика. Что он там делал и почему именно этот дом?Это так и останется тайной.
Через несколько дней Славика выписали. Физически он пошел на поправку. Но что-то внутри было сломано окончательно. Прежнего весельчака и заводилы в нем не осталось. Он стал молчаливым, нервным, вздрагивал от громких звуков и долго не мог оставаться один.
А еще у него появился нервный тик. Иногда у него дёргался глаз, и он сам этого не замечал. Периодически начинала непроизвольно подрагивать правая рука. Но самым жутким напоминанием о той зимней «чертовщине» стала прядь волос у него на виске. Она побелела. За одну ночь. Совершенно седая прядь на голове двадцатитрехлетнего парня, как молчаливое свидетельство того, что пережил он в тот день нечто запредельное, что-то, что коснулось его гораздо глубже, чем просто кости или плоть.
Больше мы на эту тему не общались. Я не спрашивал, он не рассказывал. Не хотелось тревожить и без того нервного, с тех пор пугливого Славку.
Но иногда, когда я вижу, как он невольно поправляет эту седую прядь, отводя взгляд, я понимаю — некоторые встречи оставляют след навсегда. И некоторые тайны лучше так и остаются тайнами.
Прошло несколько месяцев. Зима окончательно сдала позиции, уступив место хлюпающей, пахнущей талой землей весне. Следы того страшного дня потихоньку затягивались, как раны. Но некоторые шрамы остались навсегда, и их было видно невооруженным глазом.
Славик физически поправлялся. Гипс с ноги сняли, рана на голове зажила, оставив лишь небольшой розовый шрам, скрытый волосами. Он вернулся к работе, старался вести обычную жизнь. Но это был уже другой человек.
Тишина стала его постоянной спутницей. Громкий, заразительный смех, который раньше слышали все вокруг, сменился редкой, сдержанной улыбкой, которая никогда не доходила до глаз. Его глаза, всегда такие живые и озорные, теперь часто смотрели куда-то вдаль, словно высматривая что-то на горизонте, невидимое для остальных.
И были те самые отметины. Нервный тик. Иногда, особенно когда он уставал или нервничал, у него начинал дергаться глаз — быстро-быстро, пульсируя под тонкой кожей. Он этого не замечал, но мы видели. Или правая рука — она могла вдруг непроизвольно вздрогнуть, заставив его уронить карандаш или ложку. Он тогда злился на себя, сжимал кулак и тер руку, будто пытаясь силой усмирить непокорную плоть.
Но самым жутким напоминанием, молчаливым свидетельством пережитого ужаса, была та самая прядь волос у виска. Совершенно седая, белая, как снег. На голове двадцатитрехлетнего парня она смотрелась инородно, пугающе. Он старался зачесывать волосы так, чтобы прикрыть ее, но она всегда выбивалась, блестя на солнце серебристым пятном.
Однажды вечером мы сидели у него дома, смотрели телевизор. На экране мелькнула сцена с густым туманом. Я видел, как Славик напрягся, его рука непроизвольно потянулась к виску, поправляя эти седые волосы. Он резко перевел взгляд в окно, на уже почти весеннюю ночь.
В комнате повисло тяжелое молчание. Я понимал, что не должен этого делать, что лучше оставить все как есть. Но язык будто жил своей жизнью.
— Слав... — осторожно начал я. — А ты... ту старуху... еще помнишь?
Он замер. Не поворачивая головы, продолжая смотреть в темное окно, он медленно кивнул.
— Помню... — его голос прозвучал глухо. — Как сквозь сон. Родинку ту... всю щеку. И палец... как она манила...
Он замолчал, сглотнув ком в горте. Потом резко повернулся ко мне, и в его глазах я увидел тот самый, знакомый по дому Марфы, животный страх.
— А откуда ты знаешь про старуху? — прошептал он. — Я же... я же тебе не рассказывал. Я б не забыл, если б рассказывал.
Я посмотрел на него, на его бледное, испуганное лицо, на седую прядь, и понял, что не могу. Не могу говорить ему о том, что видел ее фотографию у местного старожилы. Не могу подтвердить его самый страшный кошмар — что то, что он видел, возможно, было не галлюцинацией. Что умершая тридцать лет назад женщина с той самой родинкой действительно могла явиться ему в тумане.
— Да я... от Вадька слышал, — соврал я, отводя взгляд. — Он что-то такое бормотал, когда мы тебя нашли. Показалось мне.
Он долго смотрел на меня, словно проверяя на правду, а потом кивнул и снова уставился в окно. Больше мы не говорили ни слова. Этой темы с тех пор мы больше не касались. Незачем было тревожить и без того исколотые нервы моего друга.
Прошли годы. Мы реже бываем в Устье. Тот день стал нашей личной легендой, о которой все знают, но которую не обсуждают. Славик так и живет с седой прядью и тиком, научившись с ними жить. Но я иногда ловлю на себе его взгляд — внимательный, немного отстраненный, будто он все еще ищет ответы в тумане, которого давно уже нет.
А ответы, как и тогда, остаются где-то там, в густой, белой мгле, между ямой с окровавленным камнем и покосившимся домом с пустыми глазницами окон. Где-то между реальностью и тем, во что страшно поверить.