«Понаехали тут!»
Если первый месяц в Питере был экзаменом на прочность, то следующие полгода стали проверкой на стрессоустойчивость. Именно в этот период я в полной мере ощутил на себе, что значит быть «приезжим» и как сильно это слово может ранить, даже если его произносят шепотом. Город, который очаровывал меня своей красотой на расстоянии, вблизи показал свои острые углы, и большинство из них были связаны с людьми и бюрократией.
Все началось с необходимости сделать временную регистрацию для официального трудоустройства. Поход в МФЦ стал моим личным кругом ада. Я отсидел в электронной очереди часа три. Когда на табло наконец загорелся мой номер, я подошел к окошку, за которым сидела уставшая женщина с пучком на голове и вселенской тоской в глазах. Я протянул ей документы, и она начала медленно, с каким-то одолжением их листать. «Так, договор аренды есть... Паспорт... А сами откуда будете?» — спросила она, не поднимая на меня глаз. «Из Армении приехал», — ответил я. Она тяжело вздохнула, словно я лично добавил ей работы на несколько часов, и тихо, но так, чтобы я точно услышал, пробормотала своей коллеге в соседнем окошке: «Господи, еще один... Когда ж они все закончатся».
Меня словно кипятком ошпарили. «Еще один». Не человек с именем и фамилией, не будущий налогоплательщик этого города, а просто безликая единица в бесконечном потоке «понаехов». Я хотел что-то ответить, возразить, но слова застряли в горле. Я почувствовал себя чужим, лишним, тем, кому здесь не рады. Это было первое, но далеко не последнее унижение.
Апогеем стала история с поиском нормальной квартиры. Та, что я снимал вначале, была «убитой» конурой на окраине, и я мечтал перебраться поближе к центру. Я нашел идеальный вариант на «Авито»: светлая, уютная студия на Васильевском острове. Хозяйкой оказалась интеллигентная дама в очках, филолог на пенсии, как она представилась. Мы мило беседовали около часа. Она расспрашивала меня о работе, об увлечениях, угощала чаем с сушками. Я уже мысленно перевозил сюда свои вещи. И тут она задала тот самый вопрос: «Прописка у вас петербургская?»
Я честно ответил, что нет, я из Армении, но здесь есть временная регистрация и стабильная работа. Улыбка медленно сошла с ее лица. Она аккуратно поставила чашку на блюдце и сказала, тщательно подбирая слова: «Знаете, молодой человек, вы производите очень приятное впечатление. Но, поймите меня правильно, я бы хотела сдать квартиру кому-нибудь из своих. Петербуржцам. С приезжими... с ними всегда столько хлопот. Сегодня он здесь, завтра там. Никакой стабильности».
Все мои аргументы о том, что я приехал надолго, что я ответственный и платежеспособный, разбились о вежливую, но непробиваемую стену. «Из своих». «Петербуржцам». Я вышел из этой квартиры с ощущением, будто меня вываляли в грязи. Я был готов платить те же деньги, я был готов соблюдать все правила, но мой «неправильный» штамп в паспорте делал меня человеком второго сорта. И таких «филологов» я встретил еще нескольких. Одни говорили прямо, другие находили нелепые предлоги, но суть была одна: местный априори лучше, надежнее, «свой».
Этот негласный кастинг «свой-чужой» проявлялся и в мелочах. Как-то раз в баре я познакомился с компанией коренных петербуржцев. Мы разговорились, и речь зашла о вечной проблеме — уборке снега зимой. Я, стараясь поддержать разговор, вставил: «Да, у нас в Ереване если снег выпадет, это вообще коллапс, а у вас тут хотя бы техника есть». Один из парней, до этого вполне дружелюбный, усмехнулся и сказал: «Ну, это не сравнивай. Тут нужно пожить лет десять, походить по этой каше с солью, заплатить налоги — тогда поймёшь всю картину».
Он сказал это вроде бы спокойно, даже без злобы, но в словах прозвучала та самая граница: «ты пока чужой». Я замолчал. Может, он был прав — я не прожил здесь десять лет. Но разве это лишало меня права на собственное мнение? В тот момент я особенно остро почувствовал, что есть некий незримый клуб «коренных», куда мне, человеку из Армении, вход заказан.
Были моменты, когда хотелось все бросить и уехать туда, где я не был «понаехом», где я был просто своим. Но злость и обида смешивались с упрямством. Я смотрел на шпили и крыши этого невероятно красивого города и думал: «Нет, вы меня так просто не выживете. Я докажу — и вам, и себе, — что я имею право здесь жить. Не потому, что я здесь родился, а потому, что я полюбил этот город и готов стать его частью». Этот период научил меня быть более толстокожим, не принимать все на свой счет и бороться за свое место под этим серым, но таким манящим небом.