Когда я в следующий раз захочу немного тишины, напомните мне не искать её в квартирах с кошками. Потому что бывает тишина живая — с запахом старого пола, часов с кукушкой и ромашкового чая. А бывает тишина, от которой внутри по спине мурашки бегут, как будто кто-то прошёл, но ты не заметил. И только кошка заметила.
Я пришёл к бабушке Зое Никитичне как обычно: проверить, как там Шалька — британская кошка с выражением «а мне вообще пофиг, кто вы и зачем». Мы с ней работали ещё после аварии: старая дама упала, перелом, гипс, больница. А кошка — осталась. И, говорят, всё это время не отлипала от двери, будто ждала. Её подкармливали соседи, пока бабушка в лежачем была. А потом — они снова сошлись. Как две половинки, которым некуда больше деваться.
Я знал, что всё более-менее стабильно. Но Зоя Никитична попросила зайти всё равно. Говорит:
— Шалька странно себя ведёт. Смотрит в окно. Мяукает. Всё время в одно и то же.
— Ну, это у них бывает, — сказал я, притворяясь, что знаю, что говорю. — Может, соседский кот промелькнул?
— Да нет там никого, — сказала она тихо. — Там же тупик. И лавочка. Пусто.
Поднялся к ней, снял ботинки, прошёл на кухню. А Шалька и правда сидит — как часовой, будто на посту. Не прыгает, не трётся, не спит. Сидит на подоконнике, передними лапами обхватила краешек шторы, и смотрит.
— Время сейчас... — Я глянул на часы. — Без одной семь. Она всегда так?
— С шести сорока пяти и до семи пятнадцати. Почти по минутам. Сначала просто сидит. Потом начинает звать.
Я присел на край стула. Кошка не шелохнулась. Только хвост пару раз дёрнулся. Потом — звук. Тихий, тягучий: «Мрррау». Не мяуканье, а как будто... зов. Без адресата, но с тоской.
— Корм в это время? — спросил я.
— Нет. Корм с утра. Днём она спит. А вот к вечеру — окно. Только это.
Она налила мне чаю, будто я внук, забежавший с универа, и мы молчали. Только кошка мурлыкала, но не к нам — куда-то туда, за стекло.
Я подошёл ближе, глянул во двор. Маленький закуток между панельками, асфальт треснувший, лавочка, облезлый тополь. На лавке никого. В окнах — ни души. И вдруг у меня внутри щёлкнуло: что-то тут не то.
— Никитична... А кто у вас тут жил раньше?
Она вздохнула и положила руки на колени.
— Мы с Николаем. Муж мой. Сорок восемь лет вместе. Потом... я осталась. А она — с нами с самого её детства.
— То есть он её знал?
— Он её и выбрал. Смешно было — мы в магазине были, мимо прилавка проходили, а там коробка с котятами. Она одна, серая, сидела и смотрела. Он подошёл и говорит: «Смотри, это наша». И всё. Мы больше ничего не обсуждали.
Я кивнул. На кухне повисло что-то тёплое, но неприкасаемое. Вроде и не трагедия, а всё равно — в горле ком.
— А он... — начал я.
— Умер шесть лет назад. Инфаркт. Прямо во дворе. Там, где лавочка. Пошёл вечером посидеть. Не вернулся.
Я медленно перевёл взгляд на лавку. На тот самый тупик, куда смотрит кошка. На угол, где на солнце блестит один и тот же осколок стекла, который никто не убирает годами. Кошка снова мяукнула. Протяжно, почти жалобно. И я понял, что она зовёт не кого-то. А именно его.
Я не стал ничего говорить. Только взял кружку, отпил глоток и посмотрел на подоконник. А там, у самого стекла, в тени шторы — лежит старая, выцветшая салфетка. А под ней... будто уголок бумаги. Но я не дёрнул. Потому что догадался: Шалька ложится туда каждый вечер. Не просто так. И если там что-то есть — она уже знает. Только не показывает.
— Вы не думали переставить мебель? — спросил я, как бы невзначай.
— Думала, — ответила она. — Но знаете, Пётр... я боюсь, что если уберу кресло, он не найдёт дорогу обратно.
Шалька снова мяукнула. И в этот момент я понял: у этой квартиры есть звуки, которых мы не слышим. Но она — слышит. И, возможно, даже отвечает.
На следующий день я вернулся не как ветеринар. А как… человек, которому не даёт покоя одна старая кошка и то, что она знает.
Зоя Никитична открыла сразу, будто ждала.
— Вы что-то забыли?
— Нет, просто хотел ещё раз глянуть на Шальку. И заодно — поговорить.
Она кивнула. Впустила. Дом пах всё тем же: липовым чаем, нафталином и чем-то тёплым, человеческим. Как в детстве, когда бабушка накрывала одеяло на диване, а ты думал, что это и есть центр мира.
Шалька снова сидела на окне. Время — 18:53. Точно. Почти по секундам. Я не стал подходить. Сел рядом с подоконником на табурет и просто смотрел.
— Вы вчера сказали, что боитесь переставить кресло, — напомнил я.
— Да, — кивнула она. — Он всегда там сидел. Даже если в квартире была гроза, гости или ругань — он садился, доставал газету и говорил: «Пусть мир подождёт».
И Шалька всегда ложилась к его ногам. Он её звал просто: «Дочь».
В этот момент она резко подалась вперёд, задрожала, будто почуяла запах. А потом — голос. Короткое, хрипловатое «мя». Но не жалобное. Настойчивое. Как будто настаивает.
Я всё-таки встал, подошёл ближе. Смотрю на тот же тупик. Всё так же. Но кошка — как будто не смотрит на улицу. Она смотрит сквозь. Сквозь стекло, сквозь двор, как будто... во что-то, чего я не вижу.
— Никитична… — я присел на корточки и глянул на угол под шторкой. Там, где раньше я заметил ткань. — Можно?
Она кивнула.
Я аккуратно отодвинул салфетку. Под ней — старая чёрно-белая фотография. Маленькая, как из документов. В уголке пожелтевшая. Мужчина лет сорока, серьёзный, с усами. Пиджак, галстук. И подпись сзади: «Для Зои. Жди».
Я посмотрел на неё. Она закрыла глаза.
— Это он?
— Нет, — тихо ответила она. — Это не Николай. Это — до него. Первая любовь. Пропал в 1957-м. Тогда говорили — на Дальний Восток перевели. Потом сказали — не вернётся. А через два года я встретила Колю.
— А фотография?
— Нашла её в коробке после смерти мамы. Думала, потерялась. А Шалька притащила. Вот сюда. Несла в зубах, аккуратно, как котёнка.
— Подождите… Вы хотите сказать…
— Я ничего не хочу сказать, Пётр. Просто… с тех пор, как она её положила сюда, она каждый день сидит на этом месте. В это же время. И зовёт.
Мне стало прохладно. Не от сквозняка. От того, что что-то не складывается — по логике, но складывается по внутреннему ощущению. Словно кошка — не просто животное, а хранитель какой-то нити, о которой мы забыли. Или решили не помнить.
— Вы думали её убрать?
— Фотографию? Да. Но не смогла. Шалька рычит, если трогать.
Мы снова замолчали. Я присел рядом, посмотрел на окно. И в этот момент мне пришла в голову одна дурацкая мысль:
— А если он всё-таки вернулся?
Зоя Никитична посмотрела на меня странно. Улыбнулась. Но без насмешки.
— Он бы был стариком. Да и откуда ему вернуться?
— А вдруг? — сказал я. — Может, кто-то видел? Вы ведь не выходите во двор.
Она покачала головой.
— Нет. Только на кухне. И на подоконнике.
Кошка снова издала этот странный, тягучий, зовущий звук. Потом спрыгнула, обошла меня по кругу, села у ног Зои и закрыла глаза. Всё. Ритуал окончен.
Я посмотрел на фотографию ещё раз. И у меня возникло ощущение, что я что-то упустил. Там, на обороте, кроме надписи «Для Зои. Жди», было ещё что-то — еле заметное. Цифры. 19:00.
И тогда я понял, что Шалька зовёт не просто в это время. А в его время.
И, может быть, зов доходит. Только не к нам.
Через пару дней я зашёл снова. Принёс Шальке корм — тот, который в серебристом пакете, с запахом «лосось, которого она не заслужила», как говорит моя ассистентка.
Зоя Никитична была на месте. Но выглядела уставшей.
— Не спала, — объяснила. — Она теперь ночью тоже зовёт. Я встаю — она сидит у окна. Не шевелится. Смотрит. И шепчет.
— Шепчет?
— Ну, по-своему. Мяукает, но тихо. Как будто… разговаривает с кем-то.
Я сел на старый диван с подлокотниками, на которых уже нет лака, только пятна от чашек. Дом был всё такой же. Только в углу — стопка газет. И сверху — фото. Та самая. Уже в рамке.
— Я подумала, пусть будет открыто. Раз уж она её достала.
Я кивнул. Было странное ощущение: как будто всё идёт к какому-то финалу, но сам не знаешь — к какому. А кошка знает.
В 18:58 она снова села на подоконник.
Я тоже встал. Чуть ближе, чуть внимательнее.
И вдруг — не мяуканье. А… рычание. Тихое, но отчётливое. Не агрессия, не испуг. Что-то среднее между волнением и… напряжением.
Я глянул в окно.
Старик. В пальто. С палочкой. Стоит внизу. Рядом с лавкой. Лицо — не видно. Слишком темно. Но кошка застыла.
— Вы его знаете? — спросил я.
— Что?
— Посмотрите. Вон там.
Она медленно подошла. Посмотрела. И села. Просто — села. Как будто силы ушли.
— Это он, — сказала она.
Я не знал, что сказать. Потому что по логике — быть не может. А по ощущениям — всё на месте.
— Он… не может быть.
— Может, — тихо сказала она. — Он приходил. Один раз. Лет двадцать назад. Сказал, что жив. Что не мог раньше. Что потом будет поздно. А потом — исчез. Я подумала, что это был сон. А теперь — нет.
Мы молчали.
Кошка начала мяукать. Уже громче. Протяжно. Уперлась лапами в стекло.
— И что теперь? — спросил я.
— А ничего. Он не поднимется. Я не спущусь. Мы — в разных мирах. Но кошка помнит. И она позвала. Потому что я сама не решалась.
Старик постоял. Потом пошёл вдоль дороги. Не торопясь. Смотрел вниз. Словно слушал.
Шалька спрыгнула. Села у ног Зои. И запела. Да-да, именно запела. Это не было мяуканьем. Это было что-то между мурлыканьем, стоном, песней и эхом. Зоя гладила её, как будто в ней теперь сердце говорит.
А я вышел.
И когда шёл по ступенькам, увидел: в почтовом ящике, старом, металлическом, застряло письмо. С маркой. С датой… прошлого года.
Я достал его. На нём — имя Зои Никитичны. И старый адрес, уже не используемый.
Вернулся.
— Это вам.
Она взяла. Посмотрела. Положила на подоконник.
— Завтра открою, — сказала она. — Сегодня — я всё уже поняла.
А Шалька лежала рядом. И мурчала, как будто держала всю эту тишину от расползания.