Катька Мельникова твердо знала три вещи: математичка Раиса Павловна — ведьма, в школьной столовой по четвергам дают съедобные котлеты, а в лужах иногда видно то, чего быть не должно.
С первыми двумя пунктами все было ясно как божий день. А вот третий... Третий она держала при себе крепче, чем пятерку по литературе за четверть — единственную за все семь лет учебы. Потому что стоит только заикнуться, и тебя либо потащат к школьному психологу (есть у них такой, молоденькая Светлана Игоревна с вечно сползающими очками), либо — что еще хуже — мамка начнет причитать про нервы и потащит по врачам. А Катьке только этого не хватало для полного счастья.
Апрельская лужа у школьных ворот была знатная — метра три в диаметре, глубокая, с радужными разводами от подтекающего где-то поблизости бензобака старенького «Москвича». Обычно Катька перепрыгивала ее с разбегу, но сегодня что-то дернуло остановиться. Может, солнце так упало, может, ветер стих в нужный момент — но поверхность воды стала идеально гладкой, как мамино трюмо.
И тогда Катька увидела.
Не свое отражение в драной курточке старшего брата Вовки (донашивай, что дают, и не ной). Не школу за спиной с облупившейся штукатуркой. А совсем другое место — перекресток у гастронома, куда мама ее посылает за хлебом. Светофора там отродясь не было, одна «зебра» через четыре полосы. И вот на этой самой зебре...
Катька отшатнулась, чуть не влетев задом в лужу. Сердце заколотилось где-то в горле, мешая дышать. В отражении она видела, как здоровенная «Волга» — черная, начищенная, явно начальственная — на полном ходу сносит человека. Мужчину в коричневом пальто. Тот взлетел в воздух, как тряпичная кукла, и грохнулся на асфальт. А «Волга» даже не притормозила.
— Эй, Мелкая, ты чего застыла? — Вовкин дружок Серега, девятиклассник, щелкнул ее по затылку. — Свое отражение увидела и обалдела от красоты?
Катька даже не огрызнулась, как обычно. Метнулась в сторону, обежала лужу и припустила к дому. Перекресток у гастронома был в другой стороне, но ноги сами несли ее туда. Потому что картинка из лужи не шла из головы. И еще потому, что на часах у мужчины в пальто — она успела разглядеть — было три пятнадцать. А сейчас на школьных часах было пять минут четвертого.
Десять минут. У нее есть десять минут.
Катька неслась по улице, расталкивая прохожих, не обращая внимания на возмущенные окрики. В боку кололо, дыхание сбилось, но она не останавливалась. Свернула за угол — и вот он, перекресток. Тот самый. С полосатой зеброй и вечной пробкой в час пик.
Три двенадцать.
Людей на переходе было человек пять. Две бабульки с авоськами, мамаша с коляской, какой-то мужик в кепке... И он. В коричневом пальто, с потертым портфелем в руке. Стоит на краю тротуара, смотрит на часы.
— Дяденька! — Катька подскочила к нему, хватая за рукав. — Не переходите! Не надо!
Мужчина удивленно посмотрел на нее сверху вниз. Лицо усталое, но доброе. Глаза... Господи, у него были точь-в-точь ее глаза — серо-зеленые, с темным ободком вокруг радужки.
— Девочка, что случилось?
— Машина! Вас машина... — Катька захлебнулась словами. Как объяснить? Как заставить поверить? — Черная «Волга»! Она вас собьет!
Бабульки переглянулись. Мамаша с коляской поджала губы и отодвинулась подальше — мало ли, ненормальная какая.
— Девочка, ты откуда знаешь? — мужчина присел на корточки, всматриваясь в ее лицо. И тут Катька поняла, что он не смеется. Не отмахивается. А смотрит серьезно, внимательно. Будто верит.
— Я... я видела. В луже. Я иногда вижу... — слова застревали в горле. — Пожалуйста, не переходите сейчас. Подождите хоть пять минут!
Три четырнадцать.
Мужчина выпрямился, огляделся. Потом вдруг схватил Катьку за руку и потянул назад, от края тротуара.
— Всем назад! — рявкнул он таким голосом, что бабульки аж подпрыгнули. — Быстро!
И в ту же секунду из-за поворота вылетела черная «Волга». Она неслась по правой полосе, не сбавляя скорости. Водитель, видимо, рассчитывал проскочить перекресток, пока пешеходы только начинают переходить. Но мужчина в кепке уже ступил на зебру.
Визг тормозов. Удар. Крики.
Только сбили не мужика в кепке — тот успел отпрыгнуть. «Волга», резко вильнув, врезалась в столб. Звон битого стекла, шипение радиатора. Из машины вывалился толстый дядька с красной рожей — то ли пьяный, то ли просто наглый до невозможности.
— Куда прете, бараны! — заорал он, размахивая руками. — Дорогу не видите?!
Но тут подоспел милиционер — как раз патрулировал неподалеку. Понюхал воздух около водителя, покачал головой. Достал свисток.
А Катька стояла, вцепившись в руку мужчины в коричневом пальто, и тряслась как осиновый лист. Он был жив. Она успела. Получилось.
— Как тебя зовут? — спросил мужчина, когда милиционер уволок водителя «Волги» составлять протокол.
— Катя. Екатерина Мельникова.
Мужчина побледнел. Портфель выпал у него из рук.
— Мельникова? Татьяна Мельникова — твоя мама?
Катька кивнула, не понимая, к чему он клонит.
— Боже мой... Катюша... — мужчина вдруг обнял ее, крепко-крепко, как будто боялся, что она исчезнет. — Я твой отец. Я приехал... я столько лет искал вас с мамой... Переводился с работы в ваш город, адрес ваш только сегодня узнал через адресное бюро...
Катька застыла. Отец? Тот самый отец, про которого мама говорила только «помер он для нас»? Тот, с которым они развелись, когда ей было два года?
— Ты... правда? — только и смогла выдавить она.
— Правда, доченька. Вот. — Он полез во внутренний карман, достал фотографию. Старую, черно-белую. На ней — мама, совсем молодая, с младенцем на руках. И он, такой же молодой, обнимает их обоих. — Это мы. Наша семья. Я дурак был, Катюш. Уехал на стройку века, думал — заработаю денег, вернусь героем. А потом... потом мама твоя письмо прислала, что не надо возвращаться. Что другого встретила. Только вот не встретила она никого. Это уже потом я узнал, от ее подруги. Просто обиделась, что я семью на какую-то стройку променял.
Катька смотрела на фотографию, и в горле стоял ком. Вот, значит, как бывает. Предупредила человека об опасности, а он оказался... папкой.
— Пойдем? — папка (папка!) протянул ей руку. — Домой пойдем. К маме. Может, простит старого дурака.
— А если не простит?
— Тогда хотя бы с тобой познакомлюсь как следует. Двенадцать лет — это ж целая жизнь, которую я пропустил.
Они пошли по улице — мужчина в коричневом пальто и девчонка в драной курточке. Катька искоса поглядывала на отца (отца!), а он то и дело сжимал ее ладошку, будто проверял — не сон ли.
У подъезда Катька остановилась.
— Пап... — язык не поворачивался, непривычно. — А ты не думаешь, что я... ну, того? Ненормальная?
— Почему?
— Ну, я же вижу. В лужах. И в зеркалах иногда. То, что будет.
Отец помолчал. Потом присел перед ней на корточки, заглянул в глаза.
— Знаешь, Катюш, у моей бабушки, твоей прабабушки то есть, тоже такое было. Она перед войной всю деревню предупредить пыталась — уезжайте, говорила. Кто послушал — спасся. А кто посмеялся... — он вздохнул. — Дар это, доченька. Редкий дар. И ты им сегодня правильно воспользовалась. Спасла меня. Спасла нас.
— Нас?
— Ну а как же. Мы ж теперь семья. Снова семья.
Мама открыла не сразу. Долго гремела замками — их у них было три штуки, все как положено. Потом выглянула в щелку:
— Кать, ты чего так долго? Я уже волно...
И осеклась. Увидела.
— Таня, — папка шагнул вперед. — Можно поговорить?
Мама стояла в дверях — растерянная, злая, красивая. В старом халате и с бигудями в волосах. А потом вдруг всхлипнула и уткнулась папке в плечо.
— Дурак ты, Толик. Дурак!
— Знаю, — папка обнял ее, осторожно, будто боялся спугнуть. — Двенадцать лет знаю.
Катька тихонько проскользнула мимо них в квартиру. Пусть разбираются. А у нее в дневнике двойка по математике, которую надо срочно исправлять. Раиса Павловна хоть и ведьма, но иногда входит в положение. Особенно если сказать, что дома проблемы. Теперь-то уж точно можно будет сказать — проблемы были. Но хорошие. Из тех, что решаются.
На кухонном окне дрожала капля дождя. Катька глянула — и улыбнулась. В капле отражалась их кухня, вечером. Мама ставит на стол тарелки — четыре штуки. Папка режет хлеб. А она, Катька, несет из холодильника салат «Оливье» — тот самый, праздничный, который мама делает только на Новый год.
Значит, все будет хорошо.
А дар... Что ж, с даром она как-нибудь разберется. Научится. В конце концов, не для того судьба дает такие подарки, чтобы ими не пользоваться. Иногда достаточно вовремя посмотреть в обычную лужу, чтобы изменить чью-то жизнь. Или даже три жизни сразу.
Вот такие дела.