— Зачем ты вернулся? — Наташа не подняла глаз от кастрюли, где булькала гречка. — Сидел бы там, в своём Иркутске.
Я поставил чемодан у двери и смотрел на жену. Три недели не видел, а она будто постарела. Или я забыл, какая она на самом деле? В памяти всплывали длинные ноги Елены, её смех, то, как она закидывала голову назад...
— Полина где? — спросил я вместо ответа.
— У моей матери. Заболела опять, температура была. — Наташа наконец обернулась. Глаза сухие, никакой радости от встречи. — Кстати, звонила твоя мама. Интересовалась, как дела. Я сказала, что ты в командировке работаешь, а не...
Она не договорила, но я понял. Значит, знала. Откуда? Женская интуиция или кто-то из коллег проговорился? В нашем городке все друг друга знают.
— Наташ, нам нужно поговорить.
— О чём? — Она выключила плиту резким движением. — О том, как ты меня любишь? О том, что семья для тебя святое? Или о том, как тебе было тяжело одному в гостинице?
Я сел на табуретку, почувствовал себя школьником перед директором. Хотел объяснить, что так вышло, что я не планировал, что Елена сама... Но слова застревали в горле.
Мы поженились в девяносто четвёртом. Наташе было двадцать семь, мне на два года больше. Оба уже не первые, опыт имели, думали — серьёзно и надолго. Год встречались, год жили вместе, потом поженились. Логично, без глупостей.
Первые два года были хорошими. Работали оба, денег хватало, по выходным ездили к родителям или на дачу. Наташа тогда много смеялась, любила наряжаться. Помню, как она примеряла перед зеркалом новые платья, спрашивала моё мнение. Я говорил, что она красивая в любом, и это была правда.
Потом родилась Полина. И всё изменилось.
Не сразу, конечно. Сначала я умилялся, как Наташа возится с дочкой, кормит, пеленает. Мне нравилось чувствовать себя главой семьи, защитником. Но постепенно стало раздражать, что жена думает только о ребёнке. Утром — Полина, днём — Полина, вечером — опять она.
— А про меня ты помнишь? — как-то спросил я.
— Конечно помню, — устало ответила Наташа. — Ты же есть в этом доме. Носки разбрасываешь, посуду в раковине оставляешь.
Вот так мы и заговорили друг с другом. Колко, с претензиями, сквозь зубы.
Особенно меня бесило, что она перестала следить за собой. Дома всегда в старом халате, волосы в хвосте, никакой косметики. Я понимал — ребёнок отнимает время, силы. Но неужели нельзя хотя бы помаду накрасить? Для мужа постараться?
— Зачем? — отвечала она. — Ты же меня и так любишь.
Любил. Но хотелось, чтобы она оставалась той девушкой, на которой я женился. А не превращалась в замученную домохозяйку.
Близость тоже стала проблемой. Наташа постоянно прислушивалась — не плачет ли Полина? Не холодно ли ей? Однажды прямо посередине процесса вскочила проверить температуру у дочки. Я тогда чуть с ума не сошёл от обиды.
— Тебе важнее кастрюли и пелёнки, чем твой муж, — бросил я.
— Важнее твой ребёнок, — холодно ответила она.
Ребёнок. Не наш, а мой. Как будто она тут ни при чём.
К тому времени, когда Полине исполнилось три, мы с Наташей говорили только о бытовых вещах. Что купить, кому забирать дочку из садика, сколько денег дать на продукты. Всё остальное — молчание или перебранки.
И тут подвернулась командировка в Иркутск. Я ухватился за неё как за спасательный круг. Хотя директор предлагал отправить холостого Петрова.
— Мне нужно съездить, — сказал я. — Подумать обо всём.
— О чём думать? — удивился директор. — Семья, работа, что ещё надо мужику?
Но в итоге отпустил. Наташе я сказал, что меня выбрали из-за опыта. Она кивнула равнодушно, даже не спросила, на сколько еду.
В Иркутске было хорошо. Никто не требовал ничего, кроме работы. Вечерами мог просто сидеть в номере, смотреть телевизор, думать. Или не думать.
На третий день в гостиничном ресторане познакомился с Еленой. Она была в командировке из Москвы, архитектор. Красивая, ухоженная, в костюме, который стоил, наверное, как моя месячная зарплата. Но главное — она смотрела на меня заинтересованно. Не оценивающе, как Наташа последние годы, а именно заинтересованно.
Мы разговорились за ужином. Елена рассказывала про проекты, я — про свою работу инженера. Она смеялась моим шуткам, задавала вопросы. Когда в последний раз Наташа интересовалась моими делами?
— У вас есть семья? — спросила Елена.
— Есть, — честно ответил я. — Жена, дочка.
— А у меня никого нет, — сказала она. — По работе всё время в разъездах. Трудно с кем-то серьёзно сходиться.
Мне захотелось её пожалеть. И себя тоже.
В ту ночь мы оказались в её номере. И я понял, чего мне не хватало все эти годы. Не только близости — внимания. Чтобы женщина видела во мне мужчину, а не добытчика денег и починяльщика кранов.
С Еленой было легко. Она не спрашивала, сколько я зарабатываю, не жаловалась на усталость, не вспоминала про детские болезни. Мы говорили о фильмах, книгах, планах. Занимались любовью так, будто нам было по двадцать.
Две недели пролетели как день. Я ловил себя на мысли, что не хочу возвращаться домой. К молчаливой жене, капризной дочке, проблемам.
— Приедешь ещё? — спросила Елена перед моим отъездом.
— Приеду, — пообещал я. И сам поверил в это обещание.
Но дома меня ждал сюрприз. Полина лежала в больнице с пневмонией. Наташа выглядела измотанной, глаза красные от недосыпания.
— Где ты был, когда дочка задыхалась? — спросила она. — Развлекался в ресторанах?
Я почувствовал вину. И злость одновременно — за то, что чувствую вину. Мог же я знать, что дочка заболеет? И вообще, Наташа справилась. Врачи помогли. Всё обошлось.
Но что-то изменилось. Полина выздоровела, но стала ещё более привязанной к матери. А Наташа — ещё более отстранённой от меня.
— Твоя архитекторша звонила, — сказала она как-то вечером. — Елена. Я ответила, что тебя нет дома. Больше она не звонила.
Сердце ухнуло вниз. Значит, Елена пыталась связаться. А теперь думает, что я её обманул.
— Почему ты не сказала мне? — Я с трудом сдерживался.
— А зачем? — Наташа даже не подняла голову от книги. — У тебя же есть семья. Жена, дочка. Помнишь?
Я хотел возмутиться, объяснить, что она не имела права решать за меня. Но слова застряли в горле. Потому что понял — она знала. Знала с самого начала.
Теперь, стоя на своей кухне после трёх недель отсутствия, я смотрел на жену и не знал, что сказать. Извиниться? За что — за то, что изменил, или за то, что вернулся?
— Полина спрашивает, почему папа так долго не приезжал, — продолжила Наташа. — Я сказала, что у тебя важная работа. Ей четыре года, она верит всему.
— Наташ...
— Не надо, — перебила она. — Я не хочу выяснений отношений. Хочешь уехать — езжай. Хочешь остаться — оставайся. Но если остаёшься, то навсегда. Без командировок в Иркутск и архитекторш Лен.
Я сел за стол, посмотрел на знакомую обстановку. Тот же холодильник с магнитиками, та же салфетка на столе, тот же вид из окна. Всё было как раньше, но чувствовалось по-другому. Будто я попал в дом, где когда-то жил, но больше не принадлежал ему.
— А если я выберу семью? — спросил я. — Что тогда?
Наташа долго молчала, помешивая гречку.
— Тогда мы будем жить дальше, — наконец сказала она. — Как живут многие. Рядом, но не вместе.
Я понял, что она имеет в виду. Видел таких соседей, знакомых. Муж, жена, дети, но никого счастья в глазах. Просто совместное существование.
— А любовь? — спросил я.
— Какая любовь? — Наташа наконец посмотрела на меня. — Ты о чём? О той, что была раньше? Она кончилась, когда ты решил, что твоё удовольствие важнее нашей семьи. О той, что в Иркутске? Тоже кончилась, раз ты здесь.
Она была права. И это было больнее всего.
Вечером мы забрали Полину от бабушки. Дочка обрадовалась, повисла на мне, рассказывала про новые игрушки. Я слушал её щебетание и думал — вот ради чего стоит остаться. Ради этих глаз, этого доверия.
Но ночью, лёжа рядом с молчащей женой, я думал о Елене. Интересно, что она подумала, когда Наташа ответила на звонок? Поняла, что я обманул её? Или решила, что просто передумал?
Утром пошёл на работу. Коллеги расспрашивали о командировке, я отвечал коротко. Директор поинтересовался результатами, одобрил отчёт.
— Семейные дела уладил? — спросил он перед уходом.
— Пытаюсь, — честно ответил я.
Прошло полгода. Мы жили именно так, как предсказала Наташа — рядом, но не вместе. Она ухаживала за домом и дочкой, я работал и приносил деньги. По вечерам смотрели телевизор, обсуждали планы на выходные, решали бытовые вопросы. Всё вежливо, спокойно, без ссор. И без близости тоже.
Иногда я ловил себя на мысли о Елене. Что она делает? Помнит ли обо мне? Вышла ли замуж за того москвича, о котором рассказывала?
А иногда смотрел на Наташу и пытался вспомнить, за что её любил. Она по-прежнему была красивой, но красота стала какой-то отстранённой, неприкасаемой. Как картина в музее — можно любоваться, но нельзя дотронуться.
Развода мы не обсуждали. Наверное, оба понимали, что это будет окончательный разрыв. А так хотя бы видимость семьи сохранялась.
Полина росла, пошла в подготовительный класс. Наташа устроилась на полставки бухгалтером. Я получил повышение. Жизнь шла своим чередом.
И вдруг в один обычный четверг мне позвонила Елена.
— Игорь? — услышал я знакомый голос. — Это Елена. Помнишь меня?
Сердце заколотилось как сумасшедшее.
— Конечно помню, — сказал я. — Как дела? Где ты?
— Здесь, в твоём городе. Проектируем новый торговый центр. Можем встретиться? Просто поговорить.
Я посмотрел на календарь. Пятница. Наташа с Полиной должны были уехать к бабушке на выходные.
— Завтра вечером? — предложил я.
— Хорошо. Знаешь кафе «Встреча» на Советской?
Знал, конечно. Туда ходили все, кто хотел остаться незамеченным.
Весь следующий день я думал о встрече. Что скажу? Как объясню тот звонок полгода назад? И главное — чего хочу от этой встречи?
Елена пришла вовремя. Выглядела так же хорошо, как и в Иркутске. Дорогой костюм, аккуратная причёска, уверенная улыбка.
— Ты почти не изменился, — сказала она, садясь за столик. — Только грустнее стал.
— Время такое, — неопределённо ответил я.
Мы заказали кофе, молчали. Наконец Елена заговорила:
— Я звонила тогда. Женщина ответила — твоя жена, наверное. Сказала, что тебя нет. Я поняла намёк.
— Не думай плохо...
— Я не думаю плохо, — перебила она. — Понимаю. У тебя семья, ответственность. А я... я была просто красивым эпизодом. Для обоих.
— Не просто эпизодом, — возразил я. — С тобой я почувствовал себя живым. Понял, чего мне не хватает.
— И что же тебе не хватает?
Я задумался. Чего? Страсти? Внимания? Ощущения новизны?
— Наверное, себя, — сказал я неожиданно для самого себя. — С женой я стал каким-то не собой. Функцией. Мужем, отцом, добытчиком. А кто я сам — забыл.
Елена кивнула:
— Понимаю. У меня тоже так бывает. Работа, проекты, командировки. Иногда смотришь в зеркало и не узнаёшь себя.
— А ты... ты ни с кем не встречаешься?
— Встречаюсь, — честно ответила она. — Но серьёзного ничего нет. Может, боюсь повторить чужие ошибки.
— Чьи?
— Ваши, — просто сказала Елена. — Твои и твоей жены. Видела, как вы себя мучаете.
Мы ещё час говорили о работе, планах, жизни. Потом Елена посмотрела на часы:
— Мне пора. Завтра рано вылетаю.
— Куда?
— В Екатеринбург. Новый проект.
Мы вышли из кафе. На улице был тёплый майский вечер, светили фонари.
— Игорь, — сказала Елена, останавливаясь у такси. — Я рада, что мы встретились. И тогда, в Иркутске, и сейчас. Но больше мы не увидимся.
— Почему?
— Потому что это ни к чему не приведёт. Ты не бросишь семью, а я не стану ждать, когда ты созреешь. Мне уже тридцать, хочу строить свою жизнь, а не доживать чужую.
Она поцеловала меня в щёку и села в машину.
Я стоял на тротуаре и смотрел, как такси растворяется в потоке машин. В кармане зазвонил телефон — Наташа.
— Как дела? — спросила она обычным тоном. — Полина спрашивает, купишь ли ей завтра мороженое.
— Куплю, — сказал я. — Обязательно куплю.
— Мы завтра к обеду вернёмся.
— Я буду ждать.
Повесив трубку, я пошёл домой. По пути думал о разговоре с Еленой. Она была права — это ни к чему не приведёт. Но была неправа в другом. Я не доживаю чужую жизнь. Я живу свою. Только она оказалась не такой, как мечталось в молодости.
Может, в этом и есть взрослая жизнь — не в исполнении мечт, а в принятии того, что есть? И в попытках найти счастье в малом, а не в глобальном?
На следующий день я встретил Наташу и Полину на вокзале. Дочка бросилась ко мне, рассказывала о выходных у бабушки. Наташа молчала, но когда Полина отвлеклась на витрину с игрушками, тихо спросила:
— Встречался с ней?
Я кивнул.
— И что решил?
— Ничего не решил, — честно ответил я. — Она сама всё решила за нас.
Наташа посмотрела на меня внимательно:
— Жалеешь?
— Не знаю, — сказал я. — А ты жалеешь о чём-то?
— О многом, — тихо ответила она. — Но больше всего жалею о том, что мы разучились разговаривать друг с другом.
Дома мы сидели на кухне, пили чай. Полина играла в своей комнате.
— Знаешь, — сказала Наташа, — может, стоит попробовать начать сначала? Не как муж и жена, а как... знакомые люди, которые живут в одной квартире и воспитывают ребёнка.
— Это возможно?
— Не знаю. Но хуже вряд ли будет.
Она была права. Хуже уже не могло быть. А может, лучше тоже не стать. Но иногда просто не хуже — это уже неплохо.
Вечером, укладывая Полину спать, я смотрел на её доверчивые глаза и понимал — вот ради чего стоит попробовать. Не ради прежней любви с Наташей, не ради новой страсти с кем-то ещё. А ради этого человечка, который считает нас с мамой целым миром.
— Папа, а ты больше не будешь уезжать? — спросила дочка.
— Не буду, — пообещал я. — Буду всегда рядом.
И впервые за долгое время почувствовал, что говорю правду.