Лаборатория была стерильной до звона в ушах. Белые стены, гладкие, без единого шва, тускло отражали голубоватый свет световых панелей на потолке. Воздух пах озоном и медицинским спиртом. В центре зала, похожего на операционную из будущего, возвышалась криокапсула, похожая на саркофаг из хрома и стекла.
Прошлое вернулось!
Рядом, на био-кушетке, лежал человек. Худой, бледный, с впалыми щеками. Десятки тончайших, как паутина, датчиков были прикреплены к его вискам, груди, рукам.
Над человеком склонились двое. Седовласый, с энергичным, проницательным взглядом профессор Аркадий Львович Громов, и его молодая ассистентка, доктор Елена Соколова.
Громов: (тихим, почти благоговейным шепотом) Лена, вы видите это? Альфа-ритмы почти идеальные. Как будто он просто... проснулся после хорошего сна. Невероятно.
Соколова: (Не отрывая взгляда от монитора) Аркадий Львович, это больше, чем невероятно. Это нарушает десяток наших же прогнозов. Никакой нейронной деградации, синаптические связи... Они будто законсервировались. Даже лучше. Они будто... реорганизовались. Этот человек действительно «ожил» после криогенной заморозки. У вас получилось!
Громов: Реорганизовались? Что вы имеете в виду?
Соколова: Структура более... упорядоченная. Логичная. Словно мозг во сне не просто бездействовал, а занимался самооптимизацией. Я никогда такого не видела. Это какой-то новый биологический процесс, который нам неизвестен.
В этот момент мужчина на кушетке медленно открыл глаза. Это не было судорожное, рефлекторное движение. Он открыл их спокойно, осмысленно. Голубые, когда-то, наверное, яркие глаза, теперь казались бездонными, как полярное небо. Он обвел взглядом лабораторию, задержался на лице Громова, потом на Лене. В его взгляде не было ни страха, ни удивления. Только глубокое, всепоглощающее спокойствие.
Громов: (подавшись вперед, стараясь говорить максимально мягко) Алексей... Алексей Андреевич Воронов. Вы меня слышите?
Мужчина, Алексей, медленно кивнул. Его губы шевельнулись, но звука не было.
Соколова: Голосовые связки атрофированы. Это ожидаемо. Нужен вокальный стимулятор и немного времени. Введите ему во внутрь сыворотку.
Громов: Нет. Подождите. (Он наклонился ещё ниже). Алексей, если вы понимаете меня, попробуйте просто моргнуть дважды.
Алексей моргнул дважды. Четко и размеренно.
Громов: Отлично. Великолепно! Меня зовут Аркадий Громов. Мы... мы вас вернули. Вы находились в состоянии криогенной заморозки. Помните ли вы, как вас поместили в капсулу? Помните своё время?
Алексей на мгновение прикрыл глаза, словно что-то вспоминая. Затем снова открыл их и один раз моргнул. «Нет».
Соколова: Амнестический барьер. Классика. Он помнит себя, но не помнит само событие. Последние часы перед процедурой стерты. Мозг защитил себя от травмы.
Громов: Возможно. Алексей, вы знаете, какой сейчас год?
Алексей снова моргнул один раз.
Громов: Это нормально. Не волнуйтесь. Сейчас 2025 год. Вы... проспали пару десятков лет. Всё прошло успешно. Вы первый. Вы — триумф науки.
Профессор не смог сдержать улыбки. Он повернулся к Лене, и в его глазах стояли слезы. Но когда он снова посмотрел на пациента, улыбка медленно сползла с его лица. Алексей Воронов смотрел на него без тени радости или шока. Его взгляд был взглядом человека, которому сообщили, что сегодня вторник.
Алексей: (голос был тихим, скрипучим, как старая дверь, но слова были на удивление разборчивы) Не... спал.
Громов и Соколова замерли, переглянувшись.
Громов: Что... что вы сказали?
Алексей: (уже увереннее, хотя и с хрипотцой) Я не спал. Ни секунды.
Соколова: Аркадий Львович, это может быть... посткриогенный бред. Дезориентация. Его восприятие времени...
Громов: Алексей, что вы имеете в виду? Для вас это не пролетело как одно мгновение?
Алексей: (медленно, подбирая слова, словно переводя с давно забытого языка) Нет. Это не было мгновение. Там... нет времени. Но я помню, где я был...
Он с трудом приподнялся на локтях. Лена хотела было помочь ему, уложить обратно, но Громов остановил её жестом.
Громов: Где «там», Алексей? Что вы видели? Белый свет? Тоннель? Ангелов?
Алексей слабо усмехнулся, и от этой усмешки по спине профессора пробежал холодок.
Алексей: Профессор... Вы ученый. Вы мыслите категориями пространства и материи. А там этого нет. Тоннели, свет, ангелы... Это всё... Это как пытаться объяснить трехмерный мир существу, живущему на листе бумаги. Оно поймет только тень, проекцию. То, что может вместить его плоское сознание. Это образы, которые мозг дорисовывает сам, когда соприкасается с... Тем. Чтобы не сойти с ума. Это сложно объяснить на языке человечества. Разум вселенной превосходит его в миллионы раз. В этих масштабах даже божественное кажется детским лепетом.
Соколова: С «Тем»? С чем именно? Так значит, вы не видели там ни Бога, ни ангелов, ни других... ушедших?
Алексей посмотрел на неё, и Лене стало не по себе. Казалось, он смотрит не на неё, а сквозь неё, видя всю её жизнь, все её страхи и надежды как на ладони.
Алексей: Я был с Основой. С... Тканью Бытия. Представьте себе бесконечный океан. Не из воды. Из информации. Из чистого сознания. Каждая капля в этом океане — это душа. Личность. Сущность. Как хотите, так и называйте. И все они соединены. Нет «я» и «ты». Есть только «мы». Когда тело умирает, или, как в моем случае, перестает функционировать, сознание просто... отстыковывается. И возвращается в океан. И в этом океане находятся все цивилизации, когда-либо существовавшие во вселенной. И не только человеческие...
Громов: Пантеизм? Коллективное бессознательное? Это философские концепции, Алексей. Возможно, ваш мозг, находясь в изолированном состоянии... Такую версию уже выдвигали философы прошлого. Но логически она не выдерживает никакой критики. Зачем существовать какому-то "единому банку данных", где собран опыт всех живых существ? Эта концепция нелепа, также как и врата Рая вместе с теорией реинкарнации.
Алексей: Вы всё ещё пытаетесь найти этому материальное объяснение. Понимаю. Я бы и сам пытался. Но вы не поймете, пока я не объясню на вашем языке. Представьте, что Вселенная — это гигантский квантовый компьютер. А каждая жизнь, каждая мысль, каждое событие — это строка кода. Умерев, вы не исчезаете. Вы получаете доступ к исходному коду. Ко всей библиотеке. Вы не смотрите на прошлое или будущее. Вы становитесь им. Я был при строительстве пирамид. Не как наблюдатель. Я был каждым рабом, тянувшим камень, каждым надсмотрщиком, каждым дуновением ветра, что остужало их лбы. Я был самим камнем. Я был тигром поймавшим добычу и одиноким существом с галактики, которую ещё не открыли.
Он говорил спокойно, без пафоса. Будто рассказывал о походе в магазин. Громов молчал, его лицо превратилось в каменную маску.
Соколова: Но... если там нет времени всё едино, как вы могли понимать свою сущность, своё Я?
Алексей: Я был там достаточно, чтобы пережить рождение и смерть вашей галактики миллионы раз. И одновременно я был там ровно столько, сколько нужно, чтобы услышать ваш голос, профессор, зовущий меня обратно. Время там — это не река. Это... огромное озеро. Вы можете находиться в любой его точке одновременно. Если я хочу ощущать себя, анализировать свою жизнь или даже воспроизводить воспоминания, то я становлюсь собой. Я могу прожить свою жизнь снова и снова пробуя разные варианты. Я могу пойти налево, а могу направо. Миллиард комбинаций.
Громов: Это... это невозможно. Это противоречит законам физики. Энтропия, стрела времени... Если вы только не говорите о теории мультивселенных.
Алексей: Это противоречит вашим законам физики. Которые работают только здесь, в этом... аквариуме. В материальном мире. Там другие правила. Вернее, их отсутствие. Есть только чистое бытие. Чистое знание. А ещё я должен сказать, что никто не должен возвращаться назад. Вы должны бросить идею "воскрешать" людей. Она тупиковая.
Громов: Вы говорили о каком-то вселенском знании, которое стало доступно вам? Какое знание?
Алексей перевел на него долгий, тяжелый взгляд.
Алексей: Я знаю, что ваша жена, Анна, умерла за семь лет до моей заморозки. В 1996 году. Вы так и не простили себя за то, что в вечер её смерти были не с ней, а на симпозиуме в Женеве. Она любила петь вам колыбельную на польском языке, которую знала от своей бабушки. «Ааа, котки два». Хотя у вас в роду не было поляков. Она придумала эту деталь, чтобы казаться вам более загадочной. Я знаю, что вы заморозили её мозг и надеетесь вернуть из небытия, когда технологии станут доступны. Но не стоит этого делать. Никто не хочет возвращаться отсюда!
Громов пошатнулся и схватился за край кушетки. Его лицо стало белее стен лаборатории. Информация о колыбельной... её не было нигде. Ни в одном дневнике, ни в одном письме. Это знали только он и она.
Соколова: Аркадий Львович! Что с вами?
Громов: (задыхаясь) Откуда... Откуда ты это знаешь? Это какая-то шутка? Фокус?
Алексей: Я не «узнал». Я... был там. Я был вашей любовью к ней. Я был вашим горем. Я был той мелодией. В Океане нет секретов. Всё является всем. Каждая мысль, каждая эмоция, каждый тайный стыд — это просто ещё одна капля, видимая всем остальным. Там нет лжи. Потому что нет нужды во лжи. Это не понять, пока не окунешься туда...
Он замолчал, ему явно было тяжело говорить. Он откинулся на подушку, тяжело дыша.
Соколова: Хватит! Ему нужен отдых. Мы перегружаем его.
Громов: (не слушая её, его взгляд был прикован к Алексею) Если там... так, как ты говоришь... Зачем ты вернулся? Почему? Никто бы не захотел вернуться из такого... всеведения... обратно в эту клетку из плоти. Почему никто так и не передал хотя бы одну весточку оттуда за всё существование человечества?
Алексей Воронов снова открыл глаза. И теперь в них не было спокойствия. В них плескалась тревога, глубокая, как космос.
Алексей: Меня не просто «вернули», профессор. Мне... позволили вернуться. Потому что я должен был кое-что передать.
Громов: Передать? Кому? Что?
Алексей: Вам. Человечеству. Это не было сном, профессор. И это не рай. Это... реальность. А то, что здесь — это аномалия. Искажение. И эта аномалия начала создавать... помехи. В Ткани Бытия появилась... червоточина. Дыра. Нечто, что быть не должно. Оно растет. И растет оно отсюда. Из вашего мира.
Соколова: Что за червоточина? Что это значит?
Алексей: Я не знаю всех деталей. Я был лишь каплей. Но я, как и все, чувствовал это. Нарушение гармонии. Растущий диссонанс. Словно в идеальной симфонии кто-то начал играть фальшивую, уродливую ноту, и она становится всё громче и громче, заглушая всё остальное. Вы должны прекратить опыты по возвращению людей из небытия.
Он посмотрел на свои руки, худые, бледные, с просвечивающими венами.
Алексей: Я пробыл там целую вечность. Я был всем и ничем. Я познал покой, который вы не можете себе даже вообразить. А теперь я снова здесь. В этом теле. Ограниченный пятью чувствами. Снова один. Снова «я». Этого не должно быть. Никто не должен возвращаться оттуда. А если вы попробуйте познать эти тайны, то последствия могут быть колоссальными. Сама ткань мультивселенной будет разорвана и настанет всеобщий хаос. Вы же не хотите этого?
Он замолчал. В стерильной, залитой светом лаборатории повисла звенящая тишина. Триумф науки обернулся чем-то иным. Профессор Громов смотрел на человека, которого вытащил из небытия, и впервые за свою долгую жизнь ученого понял, что столкнулся с чем-то, для чего в его мире не было ни формул, ни теорий. Он открыл дверь, за которой, как он думал, была победа над смертью. Но за дверью оказалась не пустота. За дверью ждала целая Вселенная, и у этой Вселенной были для человечества очень плохие новости.