Ольга проснулась от того, что Павел ворочался и бормотал сквозь сон:
— Я же говорил, что проект сдам... дайте еще время...
Полшестого утра. Полгода назад его сократили, и с тех пор каждую ночь он во сне переживает увольнение. А днем играет в компьютерные стрелялки.
На кухне она открыла холодильник. Макароны, тушенка, хлеб. Вчера в магазине долго стояла у мясного прилавка, но цены кусались. Раньше брала, не задумываясь.
— Мам, — появился Денис, уже одетый в школьную форму. — Можно я в столовой поем?
— Денег нет, сын.
— Не прошу денег. Просто стыдно, когда ребята видят мой бутерброд с одним маслом, а у них котлеты.
Сердце сжалось. Ольга достала последнюю крупную купюру из кошелька.
— Возьми. Но завтра дома ешь.
— Мам, а папа сегодня будет искать работу?
Она посмотрела на сына. В его глазах не было детской наивности — он все понимал.
— Спроси у него сам.
Два магазина, офис, снова магазин. К восьми вечера ноги не держали, но Ольга тащила домой продуктовый пакет. Дома пахло застоявшимся воздухом. Павел сидел за компьютером в той же майке, что и утром.
— Привет, — буркнул он, не оборачиваясь.
— Как дела с работой?
— Да все фирмы какие-то липовые. То график ненормированный, то зарплата копеечная.
Ольга молча прошла на кухню. Поставила кастрюлю, высыпала макароны. Павел появился, когда вода уже закипела.
— Опять макароны? — он потянулся, зевнул. — Может, купишь мяса нормального?
— На какие деньги?
— Ну экономь где-то. На шмотках своих экономь.
Ольга обернулась. Посмотрела на мужа — небритого, в грязной майке, который день провел за играми. Потом на свои джинсы трехлетней давности с дыркой на колене.
— На шмотках?
— Ну да. Или еще на чем-то. Раньше же готовила нормально.
— Раньше ты работал.
За ужином Павел ковырял макароны, морщился.
— Тушенка какая-то протухшая. Запах противный.
— Это самая дешевая из тех, что могу купить.
— Вот и видно. У людей жены борщи варят, котлеты жарят.
— У людей мужья зарплату приносят.
Павел бросил вилку. Стукнула о тарелку.
— Достала ты меня! Думаешь, мне легко? Думаешь, приятно без работы сидеть?
— Тогда найди работу.
— Да пошла ты! — взревел он. — Полгода без денег — и ты смеешь открывать рот про ужин?
Денис резко поднял голову от тарелки.
— Папа, что ты кричишь? — в голосе подростка не было обычной лени, только удивление.
— А ты заткнись! Не лезь, где не просят!
— Не заткнусь, — Денис встал из-за стола. — Мама весь день работает, а ты что делаешь?
Ольга замерла. Ее пятнадцатилетний сын встал на ее защиту. От собственного отца.
— Что ты себе позволяешь?! — Павел вскочил, стул упал. — Я твой отец!
— Тогда веди себя как отец! — Денис не отступал, хотя был вдвое меньше. — Мужчины семьи содержат, а не жен заставляют на трех работах убиваться!
— Мужики, хватит, — попробовала Ольга.
— Нет, мам, не хватит! — Денис повернулся к ней. — Ты знаешь, что мне стыдно? Не то, что мы макароны едим. А то, что друзья спрашивают, где мой отец работает, а я вру им уже полгода!
Павел замахнулся, но сын не дрогнул.
— Ударь меня, папа. Покажи маме, какой ты мужчина.
Рука Павла повисла в воздухе. Он смотрел на сына — высокого, прямого, бесстрашного. И что-то в его лице сломалось.
— Денис... я не хотел...
— А получается именно так. Знаешь, что мне стыдно больше всего? Что в пятнадцать лет я больше мужчина, чем мой отец.
Тишина. Только капала вода из крана.
— Ты думаешь, легко найти работу в мои годы? — голос Павла дрожал. — Думаешь, меня не унижают?
— А маму не унижают? Когда она полы моет? Когда мелочь в кошельке пересчитывает?
Ольга закрыла лицо руками. Каждое слово сына — правда, которую она скрывала от него.
— Все, хватит, — Павел сел, обхватив голову руками. — Черт возьми, хватит.
— Папа, — Денис сел рядом. — Я тебя люблю. Но маму уважаю больше. Потому что она не сдается.
Павел поднял голову. Глаза красные.
— Что теперь будет?
— Не знаю, — Ольга убирала осколки разбитой тарелки. — Но завтра иду к юристу.
— Из-за одной ссоры?
— Из-за того, что мой сын защищает меня от моего мужа.
Утром Павел встал рано, оделся, побрился.
— Иду искать работу. Любую.
— Хорошо.
— Оль, прости. За все.
Но в ее глазах было что-то холодное, отстраненное.
Через неделю он устроился грузчиком. Приходил домой усталый, грязный, с деньгами. Старался загладить вину. Но разговаривали они теперь как соседи.
— Мам, почему ты на папу смотришь как на чужого? — спросил Денис за ужином.
Павел поднял голову. В глазах мелькнул удар — он тоже заметил.
— Денис, иди к себе.
— Но мам...
— Иди.
Когда сын ушел, Павел отложил вилку.
— Я же изменился. Работаю, стараюсь.
— Стараешься.
— Оля, ну нельзя же так. Я понял свои ошибки.
— Понял. Но я тоже кое-что поняла.
— Что?
— Что мой сын в пятнадцать лет оказался мужчиной больше, чем его отец в сорок пять.
Павел побледнел.
— Это жестоко.
— Но честно.
Он встал, прошелся по кухне.
— Значит, все? Крест на нас поставила?
— Я поставила крест на том, что было. А что будет — не знаю.
На следующий день Ольга нашла на столе записку: "Снимаю комнату. Не хочу, чтобы Денис видел, как мы живем как чужие. Алименты переведу. Павел."
Вечером сын увидел записку.
— Он ушел?
— Да.
— Из-за меня? Из-за того разговора?
— Из-за себя. Ты сказал правду, сынок. А правда иногда больно бьет.
— Мам, а если он изменится по-настоящему?
— Не знаю. Но мы больше не будем жить в страхе и на макаронах, пока кто-то играет в танчики.
Денис обнял ее.
— А ты его еще любишь?
— Люблю того, каким он был раньше. А уважать того, кто кричит на мать при детях... сложно.
Через месяц Павел позвонил, попросил встретиться. В кафе он выглядел лучше — похудел, загорел от работы на улице.
— Как дела?
— Нормально.
— Я работаю. Снял квартиру. Денис иногда приходит.
— Знаю.
Они молча пили кофе.
— Оль, может, попробуем заново? Я правда изменился.
— Паш, проблема была не в безработице.
— А в чем?
— В том, что ты позволил себе унижать меня при ребенке. В том, что мой сын защищал меня от собственного отца.
Павел опустил голову.
— Но люди меняются...
— Меняются. Но некоторые вещи нельзя забыть.
Она встала, положила деньги на стол.
— Я желаю тебе добра. Искренно. Но мы с Денисом научились жить без страха.