– Прости, но эта квартира теперь моя. Твоя мать подписала дарственную, – сказала сиделка.
Марина медленно подняла голову. Воздух в комнате был тяжелым, пахнущим корвалолом и увядшими цветами, принесенными с кладбища. Она смотрела на Тамару – женщину лет пятидесяти, с гладко зачесанными волосами и непроницаемым лицом – и не могла поверить своим ушам. Только вчера они стояли у свежей могилы, Тамара даже всплакнула, прижимая к губам скомканный платок. А сегодня…
– Что ты такое говоришь, Тамара? Какую дарственную? Мама была не в себе последние месяцы. Она не понимала, что делает.
– Всё она понимала, – голос сиделки был ровным и твердым, как будто она говорила о прогнозе погоды. – Вот, посмотри. Все заверено нотариусом. Законно.
Она протянула Марине папку с документами. Пальцы не слушались, бумага казалась ледяной. Дарственная на двухкомнатную квартиру в центре города. Подпись матери, размашистая, неровная, но такая знакомая. И подпись нотариуса. Дата стояла трехнедельной давности. Как раз в тот день, когда Марина звонила, а Тамара сказала, что мама спит после укола, и просила не беспокоить.
– Я не верю… Этого не может быть. Она бы никогда так не поступила. Это наша семейная квартира. Здесь я выросла, здесь мой брат…
– Твой брат, – Тамара чуть скривила губы, – появлялся здесь раз в полгода с коробкой конфет. А ты, Марина, вечно занятая. Работа, семья, свои дела. А кто с твоей мамой был день и ночь? Кто ей судно подавал, кашу с ложечки кормил, сказки на ночь читал, когда она от болей плакала? Я.
В каждом слове звенела холодная, выверенная правота. И от этой правоты Марине стало еще хуже. Она действительно была занята. Работа в две смены, чтобы оплатить ипотеку, дочка-студентка, которой вечно что-то нужно. Она наняла Тамару по рекомендации знакомых, платила ей хорошие деньги и была спокойна, что мама под присмотром. Она звонила каждый день, привозила продукты по выходным, но да, она не сидела у ее постели круглосуточно.
– Но это не дает тебе права… отбирать у нас дом!
– Я не отбираю. Мне его подарили. В благодарность. Анна Петровна была очень одинока, Марина. Ей нужно было внимание, а не деньги на карточке. Она сама так захотела. Сказала: «Ты мне как дочь стала, Тамарочка. Пусть тебе квартирка достанется».
Марина смотрела на знакомые стены, на старый комод, где в верхнем ящике до сих пор лежали ее детские рисунки. На выцветшие обои в цветочках, которые они с мамой клеили лет пятнадцать назад, смеясь и пачкаясь в клее. Все это теперь чужое.
– Уходи, – прошептала Марина.
– Это ты уходи, – беззлобно, но твердо поправила Тамара. – Теперь я здесь хозяйка. Вещи свои можешь забрать. Даю тебе три дня. Не хочу скандалов, давай по-хорошему.
Марина вышла из квартиры, как во сне. Ноги подкашивались. В ушах стучала кровь. Она села на лавочку у подъезда, того самого, где когда-то ждала первую любовь с букетом ромашек. Холодный весенний ветер пробирал до костей. Три дня. Ей дали три дня, чтобы вывезти всю свою жизнь из дома, который больше ей не принадлежал.
Первым делом она позвонила брату. Олег приехал через час, хмурый и молчаливый. Он долго вертел в руках копию дарственной, которую Марина успела сфотографировать на телефон.
– Подпись мамина, – наконец вынес он вердикт. – Почерк ее, хоть и слабый. Нотариус… фамилия незнакомая. Надо пробивать.
– Что делать, Олег? Она же нас просто выкинула на улицу!
– Успокойся. Никто нас не выкинул. У тебя своя квартира есть, у меня тоже. Речь о маминой. О памяти. И вообще, это несправедливо.
– Что скажет юрист? – с надеждой спросила Марина.
– Юрист скажет, что оспорить дарственную почти невозможно. Это же подарок. Нужно доказать, что мама была недееспособна в момент подписания. А для этого нужна посмертная психолого-психиатрическая экспертиза. Дело муторное, долгое и без гарантий.
Они сидели на крохотной кухне в квартире Олега, пили остывший чай.
– Я не понимаю, как она могла? – Марина снова и снова возвращалась к этому вопросу. – Мы же не чужие люди.
– Мама в последнее время стала странная, ты же замечала, – вздохнул Олег. – Все ей казалось, что мы ее бросили. Тамара этим и воспользовалась. Втерлась в доверие. «Ты мне как дочь». Тьфу!
На следующий день они поехали к юристу. Пожилой, седовласый Виктор Петрович выслушал их историю без удивления.
– Стандартная схема, к сожалению, – сказал он, поправив очки. – Одинокий пожилой человек, заботливая сиделка, внезапная дарственная. Шансы есть, но маленькие. Нам нужно собрать доказательства. Свидетели, медицинские документы. Всё, что может указать на то, что Анна Петровна не отдавала отчета в своих действиях.
– Какие свидетели? – растерялась Марина. – Она же почти не выходила из дома.
– Соседи. Участковый врач. Может, кто-то из старых подруг заходил. Вспоминайте. Любая мелочь может помочь.
Первым делом Марина отправилась в мамину квартиру, чтобы забрать вещи. Тамара встретила ее на пороге с тем же каменным лицом.
– Я всё упаковала в коробки. Что на кухне и в комнате – твое. В зале не трогай, там мебель хорошая, мне пригодится.
Марина промолчала, сцепив зубы. Она ходила по комнатам, и сердце сжималось. Вот мамина шкатулка с пуговицами, вот ее любимая чашка с трещинкой, вот стопка старых журналов. Она взяла большой фотоальбом в бархатной обложке. Это была главная ценность. Вся их жизнь на пожелтевших снимках.
Когда она уже собиралась уходить, нагруженная коробками, в дверях столкнулась с соседкой, бабой Зиной.
– Мариночка? А я смотрю, машина у подъезда. Переезжаешь, что ли? – затараторила она.
– Да вот, баб Зин, вещи мамины забираю, – неопределенно ответила Марина.
– Ох, горюшко-то какое. Аннушку твою жалко, хорошая женщина была. А эта… Тамара-то… остается, что ли?
– Остается, – глухо сказала Марина.
Баба Зина поджала губы и понизила голос до шепота.
– Странная она. Раньше-то к Аннушке и подружки забегали, и ты с Олегом часто бывали. А как эта поселилась, так всех как отвадила. Говорит, мол, нельзя ее беспокоить, давление у нее, покой нужен. Даже меня на порог не пустила, когда я пирожками хотела угостить. Говорит: «Ей диета положена, ничего нельзя». А сама, я видела, сумками из магазина таскает и колбасу, и торты.
У Марины внутри все похолодело.
– Она не пускала к маме?
– Не пускала. Изолировала ее совсем. А еще мужик какой-то к ней приходил несколько раз. Солидный такой, с портфелем. Я еще подумала, врач, наверное. А он даже бахилы не надел. Прошли в комнату, закрылись и сидели там час, не меньше. Мать твоя потом бледная какая-то была.
– Когда это было, баб Зин? Вы не помните?
– А как же не помнить. У меня ж сериал в это время начинается. Недели три назад, во вторник. Точно помню.
Вторник. Тот самый день, которым была датирована дарственная.
Вечером, разбирая коробки, Марина села пролистать фотоальбом. Вот она – первоклассница с огромными бантами. Вот Олег в армии. Вот родители на юге, молодые и счастливые. А вот последние фотографии мамы. Улыбка у нее была уставшая, взгляд потухший. На последней странице, засунутый за фотографию, лежал маленький сложенный листочек из школьной тетради. Мамин почерк, тот самый, неровный, прыгающий.
«Боюсь. Т. все время кричит. Говорит, если не подпишу, отдаст в дом престарелых. Лекарства дает какие-то, голова после них кружится. Марина, дочка, забери меня».
Подписи не было. Даты тоже. Просто крик о помощи, который так и не был услышан. Слезы градом покатились по щекам. Она не знала. Она звонила, а Тамара бодрым голосом отвечала, что все в порядке, мама спит. Она верила.
С этой запиской и показаниями бабы Зины они снова пошли к юристу. Виктор Петрович внимательно прочел записку, долго рассматривал ее.
– Это уже серьезно, – сказал он. – Это прямое указание на психологическое давление. А свидетельские показания о визите нотариуса и изоляции вашей матери подкрепляют нашу позицию. Будем готовить иск в суд. Шансы значительно выросли.
Начались долгие недели подготовки. Юрист составлял документы, опрашивал свидетелей. Марина ходила в поликлинику, пытаясь получить доступ к маминой карте. Главврач, ссылаясь на врачебную тайну, отказывал. Помог случай. Молоденькая медсестра из регистратуры, узнав Марину, отвела ее в сторону.
– Я помню вашу маму, – тихо сказала она. – Ее привозила эта сиделка на осмотр к неврологу. Так она ей слова сказать не давала. Врач спрашивает: «На что жалуемся?», а сиделка отвечает: «У нас все хорошо, просто плановый осмотр». А Анна Петровна сидит, молчит, смотрит в одну точку. И руки у нее дрожали сильно. Врач тогда еще в карточке записал что-то про признаки депрессии и когнитивные нарушения.
– Вы можете это подтвердить?
Девушка испуганно оглянулась.
– Я не могу. Меня уволят. Но вы запросите карту через суд. Там все должно быть.
Это был еще один ключ. Дело сдвинулось с мертвой точки. Юрист подал иск и ходатайство об истребовании медицинских документов. Тамаре пришла повестка.
Через несколько дней она позвонила Марине сама. Голос у нее уже не был таким стальным и уверенным.
– Зачем ты это устроила? – прошипела она в трубку. – Хочешь меня опозорить?
– Я хочу вернуть свой дом, Тамара. И хочу справедливости.
– Какая справедливость? Я на твою мать горбатилась! А ты хочешь меня ни с чем оставить?
– Ты сама этого захотела, когда обманом заставила больную женщину подписать бумаги.
– Ничего ты не докажешь! – взвизгнула Тамара и бросила трубку.
Но Марина чувствовала, что та боится. Боится суда, огласки, экспертизы. Боится, что ее махинации вскроются.
Предварительное слушание было назначено через месяц. За несколько дней до него раздался еще один звонок. На этот раз звонил незнакомый мужчина, представившийся адвокатом Тамары.
– Моя доверительница готова пойти на мировое соглашение, – сказал он деловым тоном. – Она отказывается от квартиры в обмен на то, что вы забираете иск и не имеете к ней никаких материальных и моральных претензий.
Марина посоветовалась с Олегом и своим юристом.
– Она поняла, что дело пахнет жареным, – сказал Виктор Петрович. – Показания соседки, ваша записка, плюс то, что мы найдем в медицинской карте – для нее это проигрышная позиция, которая может закончиться и уголовным делом о мошенничестве. Соглашайтесь. Суд мог бы тянуться годами. А так вы вернете квартиру быстро.
Они согласились. Через неделю в кабинете нотариуса Тамара, не глядя на Марину, подписала соглашение и договор об аннулировании дарственной. Ее лицо было серым от злости. Когда все было кончено, она вышла из кабинета, не попрощавшись.
В тот же вечер Марина впервые за долгое время вошла в мамину квартиру как хозяйка. Она открыла окна, впуская свежий воздух. Запах корвалола почти выветрился. В квартире было пусто – Тамара забрала всю свою мебель. Но стены, пол, потолок – все было на месте.
Она села на подоконник в маминой комнате. На душе не было ликования. Была тихая, ноющая грусть. Она победила, вернула свое. Но чувство вины никуда не делось. Вины за то, что не разглядела, не услышала, не успела. Та записка, найденная в альбоме, жгла ей сердце.
Она достала телефон и набрала номер брата.
– Олег? Все, квартира наша.
– Я тебя поздравляю, сестренка. Мы это сделали.
– Сделали, – тихо повторила она. – Знаешь, я думаю ремонт здесь затеять. Все перекрасить, мебель новую купить.
– Правильно. Начать с чистого листа.
– Да. С чистого листа, – согласилась Марина, глядя на пустую комнату, которая снова стала ее домом. Но она знала, что этот лист уже никогда не будет идеально чистым. На нем навсегда останется след этой горькой и поучительной истории.