— Ну всего на семь дней! — Произнёс он с интонацией ребёнка, который упрашивает мать разрешить ему погулять подольше. Взгляд был открытым, голос — мягким, а руки были протянуты вперёд, словно в жесте капитуляции.
Она даже не подняла взгляд от тарелки с салатом. Сидела на кухне в своей старой, потрёпанной футболке, волосы были небрежно собраны, а заусениц на пальце постоянно напоминал о себе ноющей болью. И вот ко всему этому добавилось его «на недельку».
— Максим, — растянула она его имя, будто это была жвачка, прилипшая к зубам. — У твоей сестры ведь есть свободные квартиры, гостиницы, в конце концов. Почему именно сюда?
— У неё ремонт. Всё в пыли, повсюду шум, жить невозможно. Она же одна, куда ей? — Он присел напротив, облокотившись на стол, сокращая дистанцию для скорейшего согласия.
— Я что, общежитие? — Она резко подняла на него глаза. — У меня квартира. Моя. Я её купила до свадьбы. Сама. Помнишь?
— Боже, ну вот, опять начинается? — Он раздражённо развёл руками и откинулся на спинку стула. — В нормальных семьях принято помогать близким.
— В нормальных семьях, — скрестила она руки на груди, — сначала спрашивают разрешения.
Возникла пауза, такая глубокая, что стало слышно, как щёлкнул холодильник, переключая режим.
Она прекрасно понимала: если скажет твёрдое «нет», он обидится и будет ходить с видом мученика. Если согласится — будет потом корить себя за слабость.
— Ладно, — бросила она. — На неделю. Но ни днём больше. Чтобы всё было строго по календарю.
Максим сразу же воспрял духом, широко улыбнулся и придвинулся ближе:
— Вот и умница. Я знал, что ты войдёшь в моё положение.
Она отвернулась. «Войду, конечно. Хитрец», — промелькнуло у неё в голове.
Его сестра, Катя, приехала спустя всего два дня. С двумя объёмными чемоданами, пакетом из магазина и с таким видом, будто возвращается в родовое гнездо.
— Привет, — кивнула она ей в прихожей и, не снимая обуви, прошла прямо в комнату. — О, какие обои. Классно. Я тут поселюсь, да?
Она лишь сжала губы. «Нравится, значит. Это тебе не мамина хрущёвка», — пронеслось в мыслях.
Первый вечер прошёл в рамках вежливости. Катя громко разговаривала по телефону, смеялась, смотрела сериалы в наушниках, но при этом комментировала происходящее вслух. Она, сидя с книгой, чувствовала, как её собственная квартира вдруг стала тесной и чужой.
На третий день Катя уже чувствовала себя полноправной хозяйкой: переставила всё на кухне «для удобства», заняла пол-ванной своими банками и шампунями, оставила фен в коридоре.
— Ты вообще головой думаешь? — не выдержала она однажды, когда та поставила мокрые кроссовки на чистый коврик. — Они же потом завоняются!
Катя закатила глаза:
— Боже, ну и нервы у тебя. Высохнут и всё. С чего ты так к вещам привязалась?
Она сжала кулаки. «Потому что это мой дом, глупая», — пронеслось в голове, но вслух она не произнесла ни слова.
Максим, разумеется, оставался в стороне. На все её жалобы у него был один ответ:
— Потерпи немного. Она же родная.
Когда неделя подошла к концу, она купила в магазине пирог (не собственного приготовления — она и не собиралась стараться) и поставила его на стол в качестве намёка на прощальный ужин.
— А я останусь ещё. У меня ремонт ещё не закончился, — заявила Катя между делом, намазывая масло на хлеб. — Штукатурка ещё сохнет.
Она поперхнулась чаем.
— Прости, а кто тебя спрашивал?
— Саша разрешил, — пожала плечами Катя.
Она перевела взгляд на мужа.
— Это правда?
Максим почесал затылок:
— Ну а что? Ещё пару недель — и всё.
— Мы же договаривались! — она вскочила. Голос задрожал. — Неделя! Я тебя предупреждала!
Катя тихонько усмехнулась.
— Твоей семье не место в моём доме! — вырвалось у неё неожиданно громко, так, что даже холодильник, казалось, вздрогнул.
Максим тоже вскочил, поднял ладони, как бы призывая к миру:
— Да ты настоящая эгоистка! У тебя вечно всё «моё, моё»! В браке так не живут!
— А я тебе говорила, — уставилась она на него, дыхание сбилось. — Здесь хозяйка я. И точка.
Катя сидела, хрустя хлебной корочкой, как зритель в театре, а в воздухе уже запахло грозой.
Ссора после «недели» вроде бы утихла. Она на пару дней уехала к подруге на дачу — чтобы отдышаться и не видеть эту картину: муж, его сестра, их шутки «для своих». Вернулась — и чуть не лишилась чувств.
В прихожей стояли новые мужские ботинки. Рядом — старый чемодан с наклейками «Москва — Анапа».
— Это ещё что? — она уронила сумку прямо на пол.
Из кухни донёсся голос её свекрови:
— Саш, ты зачем масло в холодильник убрал? Его же тогда не намажешь!
Она закрыла глаза. «Нет, это сон. Сейчас проснусь. Наверняка».
Но в коридор вышел свёкор. В домашней одежде, с газетой в руках. Кивнул:
— О, привет, Лена. Мы тут ненадолго. У нас трубы меняют, воду отключили. Делать нечего.
Она открыла рот, но не смогла издать ни звука. Из кухни выглянула свекровь, в фартуке, с поварёшкой:
— Леночка, я тут борщ сварила, твою кастрюлю большую взяла. Надо же всех накормить. Ты не против?
— Я… — она задыхалась. — Я против. Очень даже.
В этот момент появился Максим, виновато улыбаясь:
— Ну чего ты сразу в штыки? Мама с папой ненадолго. Неделя, максимум две.
— Опять «неделя»?! — её голос взвизгнул. — Я что, бесплатная гостиница для твоей родни?
— Ты ничего не понимаешь! — Максим шагнул ближе, положил руки ей на плечи. — У них настоящая проблема. Куда им идти? Они же мои родители!
Она оттолкнула его руки.
— А я кто? Предмет мебели? Я купила эту квартиру, помнишь? На меня оформлена! Я здесь хозяйка!
Свекровь вздохнула и театрально перекрестилась:
— Господи, до чего доводит женщин собственность. Раньше всё общее было, жили душа в душу.
— Мам! — шикнул на неё Максим.
— Да что «мам»? — свекровь упёрлась руками в бока. — Мы вам помогаем как можем, а она — как чужая!
Она рванулась в спальню. Туда, где её единственное убежище — шкаф с аккуратно развешенными платьями, комод с бельём. Она резко вытащила из-под кровати чемодан и начала швырять в него вещи мужа.
— Ты что это делаешь? — Максим влетел в комнату следом.
— Собираю твои вещи. Хочешь жить с мамой и папой — пожалуйста! Но только не здесь!
Он схватил её за руки, чемодан перевернулся, и из него высыпались рубашки.
— Успокойся! Ты с ума сошла!
Она вырвалась, руки дрожали.
— Это я сошла с ума?! Это я привела их сюда, не спросив?
Слёзы брызнули сами собой от ярости.
В дверях стояла Катя, жуя яблоко.
— Ну вы и цирк устроили. Может, вам уже разводиться пора?
Она резко обернулась:
— Убирайся отсюда! Немедленно!
Катя лишь усмехнулась и ушла, громко хлопнув дверью.
Максим сел на кровать, сжав голову руками.
— Я не знаю, что делать. Ты ставишь меня перед выбором: они или ты.
— Это не я ставлю. — Она присела на корточки, глядя ему прямо в глаза. — Это ты поставил меня перед ним, когда привёл их сюда.
В комнате повисла тишина, лишь с кухни доносился запах борща и голос свекрови:
— Саш, ты там долго? Хлеб на столе, нарежь!
Она поднялась, выпрямилась во весь рост, и её голос прозвучал на удивление спокойно:
— Ладно. Если ты не можешь сделать выбор — я сделаю его за тебя.
Она достала из шкафа свой собственный чемодан, бросила в него несколько вещей и паспорт. Щёлкнула замок.
— Лена, постой! — Максим вскочил.
— Нет, Максим. — Она застегнула молнию, словно ставя окончательную точку. — Я ухожу. Раз ты решил жить с мамой — живи.
Она прошла мимо свёкра с газетой, мимо свекрови с поварёшкой, мимо Кати с яблоком. Все замолчали, будто выключили звук.
В прихожей она накинула куртку, открыла дверь и резко захлопнула её за собой.
В этот момент она впервые за долгое время вдохнула полной грудью — настоящий, холодный, уличный воздух. А не тот спёртый запах чужих вещей, который стоял в её квартире все эти недели.
Она ушла, думая, что это конец. Но оказалось, это было лишь начало.
Три дня она ночевала у подруги, пила чай на её кухне, слушала, как ворчит её муж на телевизор, и понимала: ей нужно возвращаться. Не потому что скучала. А потому что это её дом. Её стены, её ключи, её тишина.
На четвёртый день она решилась. Под вечер, когда уже зажглись фонари, она вернулась. Открыла дверь своим ключом — и чуть не задохнулась от запаха жареной рыбы, чеснока и чего-то ещё, совершенно чужого.
В прихожей снова громоздилась куча ботинок, пакетов, чужих курток. В гостиной орал телевизор, свёкор спал на диване с открытым ртом. Катя развалилась в кресле с телефоном. На кухне свекровь, как генерал на командном пункте, отдавала распоряжения:
— Саш, подай-ка соль!
Она стояла в дверях в пальто, глаза её горели. Никто даже не заметил, что она вошла. Лишь через минуту Максим обернулся и побледнел:
— Лена… ты вернулась.
— Вернулась, — она поставила сумку на пол. — Домой.
— Ну, — он сделал шаг вперёд, поднял руки, будто собираясь оправдываться, — они ещё немного поживут, потом…
— Хватит, — перебила его она. Её голос был тихим, но таким твёрдым, что даже свёкор во сне пошевелился. — Я сказала — хватит.
Катя фыркнула:
— Да что ты всё «моя квартира, моя квартира». Вышла замуж — значит всё общее.
Она резко повернулась к ней:
— Замуж я вышла за мужа, а не за всю его родню!
Свекровь хлопнула ложкой по столу:
— Дорогая, тебе бы поумнеть! Семья — это самое главное!
Она подняла руку — и тишина накрыла кухню, как одеяло. Она произносила каждое слово, будто отрубала:
— Твоей семье не место в моём доме.
Максим шагнул вперёд:
— Ты что, нас выгоняешь?
— Да. Вас всех. Сегодня. Сейчас.
Он замер, потом попытался улыбнуться:
— Да ты не сможешь. Это же… ну… моя семья.
Она распахнула окно настежь. В комнату ворвался поток холодного воздуха, который мгновенно развеял запахи рыбы и чеснока. Она глубоко вдохнула.
— Смотри. Смогла.
Затем подошла к вешалке, сняла куртки свёкра и свекрови и выбросила их в коридор. Выволокла туда же чемоданы. Катя вскочила, что-то визжа про «оскорбление чувств» и «родственные узы», но она просто захлопнула перед ней дверь.
Максим стоял и смотрел на жену, словно впервые её видя.
— Ты ставишь меня перед выбором.
Она кивнула:
— Я — или они.
Он молчал.
Тогда она достала из сумки документы — свидетельство о собственности. Положила на стол.
— Я сделала свой выбор давно. Когда купила эту квартиру сама.
Она встала в дверном проёме, уперев руки в бока, глаза горели.
— Эгоист здесь ты, Максим. Но я — не гостиница.
И, не дожидаясь ответа, развернулась и захлопнула дверь.
На кухне воцарилась тишина. Тишина была чистой, как новый лист. В раскрытое окно врывался свежий холодный воздух. Она подошла к окну, оперлась о подоконник и улыбнулась впервые за много месяцев.
Она осталась. Одна. Но наконец-то — дома.
