«Бранко, где ты? Небось опять с грязью возишься. Измажешь рубаху, так я ужо тебя проучу, неслух ты эдакий! Ну-ка, давай немедля домой!» – кричала так, озлившись на сынка, строгая его мать. А Бранко сидел в это время на берегу безымянной речушки, протекавшей сразу же за усадебным плетнём и извилисто прорезавшей глинистые берега. Сидел на траве-мураве и увлечённо лепил из размятой размягченной речной водой глины разных зверушек.
Шли чередом лета и зимы, взрослел Бранко. Вот уж пришлось и воем племени послужить, в сечах-бранях имя своё испытать. Видно верно прозрели судьбу его предстоящую, нареча так-то новорожденного. Не осрамил имени, прославился ратоборцем отважным. Вот уж и вовсе возмужал - жену в дом привёл, а всё одно, как и в детстве, тянулась душа Бранко к мягкой податливой под пальцами глине. Только вот не зверушек хотелось лепить на речном бережку, а чего-нибудь к хозяйственной надобности в умельне делать - стараться. Вот и поставил он свою умельню на манер тех, коими завсегда обзаводятся умельцы-ремесленники. Хоть и была то Бранкова умельня совсем невеликой, но промыслил её Бранко ещё загодя со всех сторон. Сядет бывало в избе-хате на лавку, да и почнёт царапать лучинкой на земляном чисто выметенном полу черты разные, чертить стало быть. Начертит вот так, поглядит, подумает, загладит все царапины и повновь чертить зачинает. Жена как-то вот поглядела на мужнино занятье, на чело его задумчивое, на голову к полу склонённую, да и спросила: «И кака ж тебя, суженый мой, кручина-то мучает, кака ж заботушка грызёт - точит?». «Да вот - отвечает - задумал я умельню для глиняных дел поставить. Хочу, чтоб ловко, сподручно всё в ней было».
- А каки ж дела-то глиняные? Ума я что-то не приложу. Не ребячьи же свистульки? Ведь свистульщиков ныне и так в преизбытке.
- Нет, люба моя! Совсем иное мниться мне. Но, допреж всего вот чего… Скажи-ка легко ли женам варево готовить в деревянной то бадье? Ладно, сам ведаю, что зело хлопотливо.
(На этом месте нам придётся прервать эту историю с тем, чтобы подробнее рассказать, как происходило приготовление варёной еды до изобретения керамической огнестойкой посуды. Что самое главное в процессе варки? Самое главное – это обеспечить нагрев воды до момента закипания и достаточно длительное поддержание нагретой воды в состоянии кипения. Теперь попробуйте представить себе, каким образом можно было добиться этого в те древние времена, когда доступна была к использованию в качестве того, что сейчас мы называем кастрюлей, лишь деревянная бадья, которую ведь на огонь не поставишь. Это довольно трудно, не правда ли? Действительно, дело это было, как выразился Бранко, «дюже хлопотливо» и состояло в следующем: сначала надо было накалить подходящие по размеру камни в огне очага, затем деревянной лопатой, напоминающей современную совковую, намочив предварительно её в стоящей специально для этого у очага бадье с водой, вынуть из очага камень и положить его в наполненную не до краёв водой другую бадью, в которой должна была готовиться еда, например, вариться мясо. Лопата при этом, могла всё-таки иногда загораться. Но, сразу после того, как камень соскальзывал в пищевую бадью, горящую лопату опускали в первую бадью, в которой и гасили пламя. Раскалённый камень нагревал воду, остывая при этом сам. Отдавший воде тепло камень вынимали из бадьи большим деревянным черпаком, вроде современной шумовки, и заменяли на новый из очага. И так до тех пор, пока вода в бадье ни закипит, и дальше таким же порядком в течение двух-двух с половиной часов, пока ни свариться мясо.
Кстати отдельный и очень интересный вопрос о том, каким образом люди каменного века пришли к открытию важнейших свойств воды: находиться в состоянии кипения и возможности использования кипячения, прежде всего, для приготовления варёной еды, но и не только для этого. Однако, ответ на этот вопрос будет дан в последующих историях. А сейчас вернёмся в избу Бранко, где, по нашей воле, прервался весьма знаменательный разговор.)
Так вот, давно уже свербит меня, не даёт покою думка про то, как сделать такую бадью, чтоб можно было её на огонь ставить, ну и всякую прочую утварь для иных надобностей.
- Да неужто из глины?
- Из неё родимой.
- Ну, коли так, Боги тебе в помощь!
Поговорил вот так Бранко с женою своею, позвал по-утру ближних сродников, да и сладил с их помощью умельню по своей задумке всего-то за седмицу коротких осенних дней. И вышла наружностью своей умельня неотличимой от обычной рубленной избы, разве что заметно поменьше, зато внутри устроилась вельми затейливо: ближе к дальней от входа стене печь-очаг для тепла и света. В одном из углов была вырыта яма для воды, в другом углу – яма под глину. Вдоль стен стояли лавки с корытами, чтоб, значит, глину разминать и разжижать, добавляя воды по потребности, а иные из лавок, те которые поближе к очагу, предназначались по Бранковой задумке для того, чтоб по холодному времени выставлять сырую утварь на просушку. Ну, и конечно же, в умельне был большой стол-верстак, за коим удобнее лепкой то заниматься.
И с той поры вовсе потерял Бранко покой - перемежал ежедневные труды с постоянными большими заботами, да малыми хлопотами, и только лишь в остатние дневные часы, а нередко только ночами мог он уединиться в своей умельне. Тут уж он, не торопясь, раздумчиво и, даже как-то осторожно, будто опытный ловец желанной, но невиданной им ранее дичины, шел в след своей мысли, коя то появлялась, чуть только себя обозначив расплывчатым контуром, то вдруг исчезала, казалось уже не оставляя надежды на охотничью удачу, то сызнова мелькала приманчивым ярким пером.
Пробовал-испытывал Бранко разную глину, желая изыскать такую, чтоб дозволяла высокую, да не дюже толстую бадьевую стенку вылепить-вытянуть. Не получалась покуда глиняная бадья никак. Пробовал менять и густоту глиняного теста, так он стал про себя называть размятую и разжиженную водой глину, всё одно ничего путного не выходило: либо бадейные стенки оползали вниз, не поднявшись под его пальцами так, как ему хотелось, либо вылепленная бадья после просушки растрескивалась от верха почти до самого донца. Неудачи продолжались до тех пор, пока Бранко ни попробовал вылепить даже уже и не бадью с её высокими стенками, а, хотя бы, какую-нибудь, как он говаривал, плошку-поварёшку, из красно-бурой глины, пласт которой Бранко однажды заметил, ушедши сильно далеко от дома, на одном из береговых обрывов в низовье той самой безымянной речушки, на коей и прошло его детство.
И до чего ж хороша оказалась глина. Взликовала Бранкова душа, когда уже из первого замеса красно-бурого теста слепилась, именно так, как желалось, первая плошка-поварёшка, а вот уж и другая чуток больше первой послушно вышла из-под пальцев лепщика, вот и третья стоит на верстаке. На кураже то Бранко и голода не чуял, вечерить даже не пошел. Не мог оторваться от послушной ему глины, пока усталость не стала уверенно брать своё, когда на верстаке уже не осталось свободного места от вылепленных красно-бурых плошек-поварёшек, из коих часть уже стояла на лавке рядом с очагом.
«Пошло, кажись, дело то. Может, теперича, и с бадьёй сладиться. Однако, притомился я что-то нынче, да и поздненько уже, да и жену то молодую не след за трудами забывать. Плошки пущай сохнут, а бадью, пожалуй, на завтра отложить надобно» - так-то вот размышляя, Бранко подложил в очаг пол охапки дров, омыл руки и пошел почивать.
По-утру же, чуть только забрезжил рассвет, будущий глиняных дел умелец был уже на ногах. Не терпелось ему, в предвкушении успеха, поскорее заняться лепкой бадьи. Он вошел в полутёмную умельню, раздул огонь в очаге, подложил сухих ольховых дровец; и на них тут же набросились, жадно вгрызаясь, будто оголодавшие зверьки, множество гибких, пролазливых во все щели языков пламени. В умельне стало заметно светлее и уютнее.
Бранко, зачерпнул малой деревянной бадейкой водицы из ямы, плеснул из неё в корыто, где ещё со вчерашнего дня оставалась в достатке красно-бурая глина, долго тщательно разминал-замешивал тесто, то и дело проверял его готовность, перетирая между подушечками большого и указательного пальцев пробные щепотки. Наконец, оставшись довольным глиняным тестом, он вывалил его на доску-подложку, заранее положенную на стол-верстак и приступил к лепке бадьи. На этот раз, к душевной радости Бранко, всё получилось. Готовая большая бадья стояла на верстаке, поблескивая влажными боками с полосчатыми следами пальцев лепщика. «Теперь только бы не разстрескалась» - подумал Бранко, осторожно перенося доску-подложку с бадьёй с верстака на лавку поближе к жаркому очагу.
…. «Слава вам Боги небесные, свет, тепло и дожди дающие, слава вам Боги земные, плоды и приплод приносящие, слава вам Боги подземные благодатные недра рождающие. Слава во веки веков!» - произнёс слова благодарственной молитвы глинодел, вошедши на следующее утро в умельню, и увидевши высохшую бадью без единой трещинки.
Аккуратно и бережно лепщик перенёс бадью и пару плошек в дом. «Ну-ка глянь-кось, чего у меня получилось то!» - обратился он к хозяйке, а та, увидев плоды мужнинов упорных трудов, всплеснула руками и чуть нараспев заговорила, как запричитала: «Ой да ты мой умник-разумник, ой да ты мой рукоделец - труженик, да каки ж поделки то дивные сумел ты руками то своими ловкими сладить, любый мой». «Да, будя, будя тебе – малость смутившись, остановил Бранко жену – а то, гляди, перехвалишь. Давай-ка лучше бадье то испытанье учиним. Как раз ведь варево собиралась стряпать». После этих слов Бранко собственноручно перелил воду из деревянной бадьи в свою глиняную и осторожно, держа её между ладонями, поставил на тлеющую алыми всполохами золу очага. Вот вроде и всё ладом идёт, а волновался отчего то Бранко, будто предчувствовал худое, аж испарина на лбу выступила. Стоит на жару бадья, вот уж дровишки жена подложить наровилась, огонь раздувать почала, стоит бадья, ничего с ней не деется, но тут вдруг на глазах у Бранко нижняя придонная часть бадьи как-то вздулась, бадейная стенка неровно зубчато прорвалась, и вылившаяся вода с шумом загасила тлеющую золу. Вот вроде и вестилось о чём-то недобром, а всё ж зело опечалился Бранко. Острой стрелою обида в душу вонзилась за труды напрасные, за удачу, кою, казалось, поймал, да жар-птицей улетевшую в небеса, не давшись в руки ловца неумелого. И вползла в сердце тоска черной змеёй, и хоть и был он мужем суровым, а не сумел сдержать скупой своей слезы. Сел на лавку, согнулся горемыкою, опершись лбом на ладони обеих рук, и закаменел, глядя неподвижными очами в пол. Жена – верная подруга всё понимала, утешала, как могла, да, видно, не нашла слов то потребных. Просидел так-то вот недвижимо Бранко до глубокой ночи, а там лёг на лавку, отвернулся лицом к стене и уснул. И приснилось ему будто он сам с собой разговаривает и сам себя укоряет: «Что ж ты так печалуешься? Ужель не промысливал, что не удержит воды сушеная то бадья; ужель не видал разве, как глина то на дороге в жару сохнет, а в дождь разбредается?...» Да только спать то ему долго не пришлось, недосмотрел сон Бранко. Разбудил его женин крик, да такой заполошный, какого и не слыхивал никогда; и слово то в крике было только одно: «Горим! Горим! Горим!»
Выбежал Бранко во двор, а там уж кровля объятой пламенем умельни рушится. Пожар! Тут уж молись, чтоб огонь не перекинулся на жилище.
Пожар – беда, и лихо великое! Разбойными набегами пожары частенько врывались в мирные селения, принося скорби, разор, а нередко и гибель, смерть в огне жуткую. И нельзя было оборониться от огненной стихии, как от настоящих то разбойников, когда против копья копьё, против меча меч, а против лютой ярости мужество и отвага. Людям оставалось токмо одно - смиренно всё принимать, как божью кару за жизнь свою, должно быть, в чём-то неправедную.
Сгорела умельня дотла! Хорошо ещё, что избу огонь не тронул, благо поставил Бранко умельню то на краю двора подальше от избы; а может, молитву боги услышали, уберегли. Кто знает?! Горе - жалко умельню то. Однако, ушла давешняя Бранкова кручина. Призабыл он про неудачу свою с глиняной бадьёй - много ведь забот по дому, по хозяйству и старых обычных, да вот теперь и новых: надо пепелище разгрести, как остынет; пепел – удобренье знатное собрать, да снести на огород; доски, бревна, ежели не совсем сгоревшие, и на дрова годные, вытащить - сложить куда-нибудь до поры; да и стоящий посередь пепелища частью обвалившейся очаг следовало разобрать на каменья, кои завсегда пригождаются в хозяйстве.
Вот день прошел опосля пожара, прошел другой, настало утро третьего. Почал наш Бранко разбирать пепелище. Разгребает, значит, пепел и дивиться – теплом то ещё веет с под низу! «Да чего силён жар то был!» - подумалось ему, а сам дело то делает, лопата в сильных руках простою не знает, да вдруг наткнулась на что-то. Ткнул он ею ещё раз, и, почуяв через черенок упругую преграду, смекнул, что под лопатным штыком должна быть доска. Нагнулся, нашел ощупкой край, да и вывернул из под пепла полуобгоревшую доску; а под ней - вот чудо-то: красно-бурая плошка и совсем целёхонька. Очам своим не веря, Бранко взял её в руки. Плошка, как и пепел, была тёплой, и какой-то другой. «А не сравнить ли эту погорелицу с теми, какие в дом то намедни принёс с бадьёю вместе» - подумал глинодел и направился в избу.
Две из первых красно-бурых плошек стояли на стряпном столе, придвинутыми, надо думать женою, чтоб не мешались под руками, поближе к избяной стене. Бранко поставил рядом третью, найденную на пепелище и, со вниманием рассматривая-разглядывая все три, приметил отличья: плошка - погорелица изменилась цветом, вроде как в рыжину отдавать стала; на плошках - сушенках пальцы чуяли шершавость, а стенки и донце погорелицы были гораздо глаже. И ещё обнаружилось одно, не мало удивившее лепщика: плошка - погорелица, ежели постучать по ней костяшкой пальца, иль ногтем, отзывалась приятным уху голоском, а сушенка, в отличье от пережившей пожар сестрицы, - глухо, вроде как шепотом. Тут Бранко, в задумчивости, надавил, как то невзначай, на края плошки - сушенки, да и не сказать, чтоб сильно то, а та и разломилась под пальцами, оказавшись совсем не крепкой. Тогда он, уж намеренно, решил попробовать надломить погорелицу, но она не поддалась. И вот теперь напоследок, доподлинно зная, что вода смертельный враг утвари из высушенной глины, ему захотелось сведать, а легко ли одолеет вода плошку - погорелицу. Влил, значит, в неё водицы до самых краёв. «Пущай - думает – постоит покуда», а сам-то во двор, стало быть, по – нужде. Ну, справил нужду, а там: пока то, сё – призабыл свои плошки-поварёшки, и так, за делами, и не вспомнил, пока жена вечерить ни покликала. Заходит сызнова в дом, и сразу к стряпному столу. Смотрит – стоит погорелица то водой полнёхонька, ничегошеньки с глиняной не сделалось – как была, так и осталась цела и невредима! Выплеснул Бранко водицу из плошки, и, обуянный радостью в сердце, поцеловал её мокрое холодное донце.
Жизнь устроена вельми премудро, и не понять человеку: почему так? Вот, к примеру: скорби, коли приходят, то надолго, а радость, если случается, уж вскоре улетает пташкой быстрокрылой! Так и у нашего героя радость в сердце не долго жила, а сменила её забота новая небывалая. Очень ему желалось промыслить: отчего же плошка-погорелка стала такою, какой стала. И так сие промысленье его заполонило, что чем бы руки ни были заняты, в голове всё ж мысли вокруг одного и того же вились-крутились: «Понятно, что виной всему пожар; – думал Бранко - ясно, что плошка - погорелка чудом не разбилась и оказалась в сильном жару, но отчего она стала такой, будто и вовсе не из глины была сделана? Что с глиной то сталось? Так, давай-ка пойдём с другого краю. Вот чего происходит с глиной на просушке то? Ну, чего, чего – вестимо чего: вода из глины уходит. Верно промысливаешь! А как она уходит, ежели она внутри держится? Ну, как? Да ужель не видел, как по весне то снега лежалые от тепла небесного тают и ручейками в низины пробиваются. Так и тут: под ярым летним солнцем, иль от очажного тепла вода внутри глины испаряется и пробивается наружу паровыми ручейками, токмо такими малыми, что и глазами не увидеть, а как вся паром то выйдет, так уж и глина суха. Это что ж получается? Стало быть, когда сухую глину размягчаешь водой, она внутрь то, вроде как, по руслицам тех паровых ручейков проникает. Зело интересно! Ну, тогда, понятно, отчего так хрупка то сушеная глина. Она ж по тем руслицам и ломается! Верно! Ладно, пойдём дальше. Чего ж в огненном жару с глиной деется? Думай, промысливай! Ну, с самого начала, как и при обычной сушке, уходит паром вся влага, а вот потом…, потом… Погоди-ка, погоди, а уж не то ли самое деется потом в глине, что в хлебной корке, когда хлебы то выпекают. Ведь нижний слой теста, коим выпекаемый хлеб ложится на раскаленный под очага, спекается от жара в плотную и довольно крепкую корку. Да, пожалуй, что так! Значит, глина от огненного жара спекается, и становится зело плотной, совсем без паровых руслиц. Потому то и воды не боится, проникнуть то ей внутрь непочему, оттого же и хрупкость исчезает»
Так вот, неторопливо рассуждая, Бранко ответил сам себе на все вопросы, и теперь он ведал верный путь!
Завершилась осень, прошла своим чередом зима, вступила в полноправство весна, а с нею и новый год народился. И, в аккурат к новогодью, встала на Бранковом дворе новая умельня, да не на пепелище первой, а на ином, ещё лучшем месте. И печь-очаг сложил Бранко не обычную, а такую, какой её промыслил, прочерчивая на избяном земляном полу: такую, чтоб глиняную утварь то на неё ловчее было укладывать, да обжигать-пропекать надёжно. И вышла она у него двухъярусной: в нижнем ярусе – топка, второй, в коем бадьи, плошки в жар на обжиг то должны ставиться, стало быть – жарница. Закрывалась сверху жарница сводчатой кладкой, а меж топкой и жарницей –каменный под, да не простой, а с прозорами меж каменьев, чтоб, значит, больше жару шло из топки.
Сызнова Бранко всё приготовил в новой умельне для лепки большой бадьи, да токмо лепить-вытягивать её своими руками не решался. Сомненье какое то душу томило. «А не доверить ли сие дело - вдруг подумалось ему - тонким жениным перстам».
- Румяна, люба моя – обратился Бранко к своей суженой – страшусь отчего то я новую бадью делать. У тебя ж рука лёгкая, персты чуткие. Давай-ка ты попробуешь её вылепить. Пойдём со мной в умельню.
И вот настал день, когда достал Бранко из жарницы бадью, и уже смело, без опаски, волненья, а даже наоборот - с твёрдостью духа, занёс её в избу. Вливши почти до краёв воды, поставил бадью на очаг, негромко по-домашнему промолвив: «Свари-ка жена каши, давненько что-то я каши не едал!»
Вот и вся история о том, как начиналось гончарное дело. По крайней мере, дело это могло начинаться именно так!
Стоит лишь пояснить, а когда же и почему появилось слово «Гончар».
Надо сказать понимание происхождения слов, то, что в науке называется «этимологией», задача зачастую весьма непростая. Разноречивых толкований встречается множество. Особенно возмущают и поражают утверждения об изначальных заимствованиях из иранского, тюркских, германских, арабского, древне -греческого, латинского и любых других языков. Кажется такого рода этимологи тщатся доказать одно: только то, что русский язык не имеет собственных глубочайших корней, и представляет собой всего лишь жалкий, ничтожный компилят этих, с их точки зрения, самобытных, в отличие от русского, языков.
Возвращаясь к «ГОНЧАРУ». Известно, что в древности было произошедшее от «горы» слово «ГОРНЬ», имевшее значение всякого помещения на возвышении, наверху. Отсюда и «горница». Естественно, что верхний ярус печи для обжига лепных изделий из глины («жарница» в нашем рассказе) после распространения таких печей тоже назвали «горнь». Позже название верхнего яруса стали применять в чуть изменённом виде «ГОРН» к специальным печам (гончарным и затем кузнечным) в целом. Слово «ЧАРЫ» в те же времена имело значение колдовства, кудесничества, поэтому человека, «колдующего» у горна, очень точно стали называть поначалу «ГОРНЧАР», а вскоре язык модифицировал звукоряд в более органичный славянскому произношению. Так и появилось новое слово в его окончательной форме «ГОНЧАР»